Webb c. 1938. group theories and religion and the individual. white la. 1949. the science of culture.

ЛЕКЦИИ

СОЦИАЛЬНАЯ АНТРОПОЛОГИЯ: Настоящее и ПРОШЛОЕ

Аекция памяти Маретта (1950 г.)

Глубокоуважаемые сотрудники, я глубоко признателен за ваше приглашение пропросматривать лекцию памяти ректора Роберта Маретта — превосходного преподавателя социальной антропологии и моего помощника и личного друга на протяжении 20 лет. Я тронут и вашим ответом совершить ее в этом привычном зале1.

Явыбрал собственной темой достаточно объемный вопрос — вопрос способа. Удачи, сделанные социальной антропологией за последние 30 лет, и факт происхождения новых кафедр в ряде университетов требуют, как мне кажется, определенного переосмысления существа отечественной дисциплины и того направления, в котором она начинается либо, в случае если желаете, обязана развиваться, потому, что антропология прекратила быть любительским занятием и превратилась в профессию. Среди самих антропологов по этому вопросу отмечается некое расхождение ллнений, разделяющее, условно говоря, тех, кто вычисляет антропологию естественнонаучной дисциплиной, и тех, кто, подобно мне самому, видит в ней одну из гуманитарных наук. Это расхождение точек зрения, часто высказывающее самые разные ценностные и эмоциональные позиции ученых, открыто проявляется везде, где лишь появляется дискуссия о целях и методах отечественной дисциплины. Пожалуй, громаднейшую остроту оно получает в тех случаях, в то время, когда обсуждаются взаимоотношения антропологии с историей. Я планирую посвятить достаточно солидную часть моей лекции дискуссии этих взаимоотношений, потому, что в них затронутый вопрос высвечивается самым отчетливым образом Но чтобы составить определенное представление о том, как появились все эта дисциплинарные проблелш, нам сперва нужно кинуть взор на период становления и зарождения отечественной дисциплины.

Становление дисциплины в XVIII в.

Вряд ли возможно утверждать, что та либо другая исследовательская дисциплина когда-либо получала независимое значение, перед тем как начинала

У29 — 7759

преподаваться в университетах. В данном смысле социальная антропология — весьма юная дисциплина. Но в другом смысле возможно заявить, что она зародилась вместе с началом философских рассуждений человека, потому что везде и всегда людям было характерно высказывать теории о природе людской общества В случае если направляться данной мнению, то конкретный момент в истории, к которому возможно было бы приписать начало социальной антропологии, найти нереально. Но все же обязан существовать определенный исторический момент, за пределы которого вряд ли стоит углубляться, изучая становление дисциплины. При с отечественной дисциплиной это вторая добрая половина XVIII в. Антропология — дитя эры Просвещения. В ее историческом развитии по сегодняшний сутки возможно обнаружить характерные черты, говорящие о наследии данной эры.

Во Франции интеллектуальный линидж антропологии протягивается от Монтескье и энциклопедистов (в частности, Д’Аламбера, Кондорсе и Тюрго) через Сен-Симона, в первый раз светло обосновавшего необходимость в науке об обществе, до его же ученика Конта, назвавшего эту науку социологией. Эта традиция французского философского рационализма опосредованным образом, через произведения Дюркгейма, его последователей и Леви-Брюля, продолживших линию Сен-Симона, оказала громадное действие на британскую социальную антропологию.

Отечественными прямыми предшественниками были шотландские философы- моралисты, чьи работы можно считать обычными для духа XVIII в. Это Дэвид Юм, Адам Смит, Томас Рид, Фрэнсис Хатчисон, Дюгалд Стюарт, Адам Фергюсон, лорд Кеймс и лорд Монбоддо. Эти авторы черпали собственный воодушевление из трудов Бэкона, Ньютона и Локка, но, без сомнений, обнаружьлись и под громадным влиянием Декарта. Они настаивали на том, что изучение людской общества (на которое они наблюдали как на естественную совокупность либо организм) должно быть строго эмпирическим по характеру, и думали, что общество как феномен возможно растолковано с позиций неспециализированных правил либо законов при помощи индуктивного способа, т.е. тем же методом, каким в физике разъясняются физические явления. Они настаивали и на том, что изучение общества должно быть нормативным по характеру, т.е. думали, что в изучениях людской природы необходимо искать нормы естественного закона, каковые должны быть одинаковыми во всех людских обществах и всегда. К тому же эти авторы верили в законы прогресса и в его бесконечность. Они полагали, что человек, будучи однообразным во всех обществах, обязан продвигаться вперед по определенной линии, проходящей через заданные ступени развития, и что эти ступени развития смогут быть реконструированы способом, которому Дюгалд Стюарт дал наименование «способ предположительной истории» и что потом купил наименование «сравнительный способ». Вот в целом и все составляющие антропологической теории в том виде, в каком она перешла в XIX в. и, возможно сообщить, кроме того дошла по сей день.

Конечно же, упомянутые авторы — и французские, и британские — были по роду собственной деятельности и понятиям того времени философами. Таковыми они себя и вычисляли. Не обращая внимания на все их беседы об эмпиризме, они гораздо чаще опирались на интроспективные и априорные рассуждения, чем на практические изучения общества К фактам в основном они обращались только чтобы проиллюстрировать либо подкрепить те либо иные теории, достигнутые на базе умозрительных выводов. Лишь начиная с середины XIX в. отдельные попытки изучения социальных институтов стали приобретать темперамент систематических изучений с некоторой претензией на научную строгость. За десятилетие с 1861 по 1871 г. был опубликован множество трудов, каковые мы сейчас вычисляем хорошими: «Древнее право» Мэна, «Материнское право» Бахофена, «Древний город» Фюстеля де Куланжа, «Первобытный брак» Мак-Леннана, «Исследования по ранней истории » Тайлора и «Совокупности родства» Моргана Не в каждом из этих трудов первобытные общества выступали непосредственным объектом изучения, но кроме того в работах, имевших мельчайшее отношение к таковым (к примеру, в «Старом праве»), поднимались вопросы о несложных университетах на раннем этапе развития хороших обществ. К важному изучению первобытного общества как независимого феномена первыми обратились Мак-Леннан и Тайлор в Англии и Морган в Америке.

Антропология XIX в.

Упомянутых выше авторов, как, но, и ученых предшествовавшего поколения, одинаково тревожил вопрос о том, как поделить изучение социальных университетов и простые спекулятивные рассуждения. Все они полагали, что этого возможно достигнуть, в случае если начать придерживаться строго эмпирических правил в изучениях и обратиться к применению сравнительного способа. Следуя данному способу, они создали бессчётные тома работ, нацеленные на то, дабы проиллюстрировать происхождение и развитие социальных университетов: происхождение моногамного брака от промискуитета, частной собственности от общинного коммунизма, договора от статуса, индустрии от скотоводства, хорошей науки от монотеизма и теологии от анимизма. Иногда, в особенности при изучении религии, они искали объяснение явлениям с позиций не только исторического, но и психотерапевтического развития.

Антропологи-викторианцы были людьми блестящих свойств, широкого цельного характера и кругозора Если они и преувеличивали значение формального сходства в верованиях и обычаях в ущерб внутренним различиям, находившимся в них, они все-таки изучили настоящую, а не надуманную проблему, пробуя растолковать наличие сходных линия в кульобществах и турах, поделённых в пространстве и времени. Их изучения дали науке большое количество полезного. И все же сейчас тяжело просматривать их теоретические выкладки без некоего раздражения — временами в них поражает кроме того некое самодовольство. Не обращая внимания на то что посредством сравнительного способа эти авторы смогли отделить общее от частного и создать соответствующие классификации социальных явлений, теоретические объяснения данных явлений, в большинстве случаев, выяснялись одной и той же гипотетической шкалой прогресса, на одном финише которой пребывали социальные университеты Америки и Европы XIX в., а на втором — все то, что считалось их антитезой. Эта авторы принимались разрабатывать концепции о стадиях, дабы продемонстрировать, какой темперамент имел процесс на шкале исторического развития. В конечном итоге им оставалось лишь порыскать в дебрях этнографической литературы, дабы проиллюстрировать каждую из выдвинутых стадий конкретными примерами. Разумеется, что подобные реконструкции должны были различаться не только субъективностью моральных оценок, но и сугубо условным, гипотетичным характером. Социальные университеты не смогут быть осмыслены — а тем более правильно растолкованы — с позиций их происхождения (независимо от того, вкладывается ли в термин «происхождение» суть «истоков», «причин» либо «несложных форм»). При всех беседах об эмпирическом подходе к изучению социальных явлений антропологи XIX в. оставались так же склонны к философским, умозрительным и довольно часто догматическим рассуждениям, как и философы-мо- ралисты предшествующего столетия. Но нужно подчернуть, что они по крайней мере осознавали необходимость подкрепления теоретических конструкций фактическими данными — необходимость, которую фактически не видели философы-моралисты. Благодаря этого была проделана огромная работа по изучению письменного материала, систематизированию этнографических фактов и их сведению в литературные «склады» (упомяну только самый крупный из них — «Золотую ветвь» Фрэзера).

Неудивительно, что антропологи XIX в. полагали, что пишут исторические труды. Научное познание той эры носило четко выраженный исторический темперамент, и сама история в Англии того времени все еще считалась литературным мастерством Преобладание «генетического» подхода, принесшего впечатляющие результаты в филологии, было столь же очеизвестный, по замечанию лорда Актона2, и в изучениях права, экономике, естественных науках, философии и теологии. Везде наблюдалось страстное рвение открыть происхождение всего сущего — происхождение видов, религии, права и тд. Везде наблюдалось одно да и то же рвение растолковать близкое и привычное с позиций далекого и незнакомого — la hantise des origines[25], как впоследствии эту тенденцию, говоря конкретно об истории, назвал Марк Блок.

Но как бы то ни было, я не пологаю, что источник путаницы в работах XIX в., как сейчас полагают многие, направляться видеть в том событии, что авторы того времени попросту верили в прогресс и стремились во что бы то ни начало обнаружить способ, дающий возможность реконструировать происхождение социальных явлений. В действительности, они замечательно отдавали себе отчет в том, что их построения были только догадками, каковые не могли быть подвергнуты окончательной проверке. Источник путаницы в большинстве их произведений скорее направляться искать в положении, унаследованном ими от эры Просвещения и гласящем, что общества являются естественными совокупностями либо организмами, имеющими заданную траекторию развития, которая возможно сведена к неспециализированным правилам либо законам Как раз по данной причине в их концепциях закономерности логического хав один раз предстают как объективные и нужные связи, а типологические классификации — как схемы неизбежного исторического развития. Возможно легко проследить, как в философии и антропологии истории из комбинации понятий о «прогрессе и» научном «законе» выводятся «стадии», получающие темперамент прокрустова ложа. Предположение о неизбежности придает этим стадиям нормативную роль.

Антропология XX в.

Реакция на попытки объяснения социальных университетов с точки зрения параллельного и — в совершенстве — однолинейного развития наступила уже в конце XIX в. Не обращая внимания на то что так называемый эволюционистский поддвижение в антропологии был переосмыслен и изложен заново в работах Вестер- марка и Хобхауза , он потерял собственную привлекательность. По крайней мере прекратил был стимулом к предстоящим изучениям, потому, что, по окончании того как все стадии людской развития были размечены, ученым не оставалось ничего более увлекательного, как прикреплять к ним канцелярские ярлыки. В отыскивании воодушевления кое-какие антропологи стали обращаться к психологии, которая, как им казалось, давала слово решить многие из их неприятностей, не завлекая исторические догадки. Данное обращение к психологии оказалось — и с того времени выяснялось неизменно — попыткой выстроить дом на зыбком песке. В настоящей лекции я больше не буду касаться взаимоотношений между психологией и антропологией — не вследствие того что считаю их темой, не серьёзной для дискуссии, но только вследствие того что это потребовало бы больше времени, чем мне сейчас отпущено, и лучшего знания психологии, чем мое.

Критика эволюционистской теории, вытекавшая уже из одного факта пренебрежения ею теми, кто, подобно бывшему ректору Мареггу, перешел к поискам верований и психологического истолкования обычаев, дополнялась критикой с двух вторых сторон; диффузионистской и функционалистской. Аргументация диффузионисгов опиралась на то очевидное событие, что культура часто предстает продуктом заимствования, а не продуктом спонтанного роста, якобы обусловленного единой людской природой и однообразными потенциальными возможностями публичного развития. В рассуждении о социальных трансформациях, не принимающем к сведенью настоящие события, диффузионисгы усматривали уход в картезианскую схоластику. К сожалению, в Англии влияние данного подхода осталось непро-

9 — 7759 должительным — в какой-то мере по обстоятельству его неверного применения Элиотом Смитом, Перри и Риверсом Но второй подход, функционалисгский, был значительно более влиятельным, будучи одновременно с этим значительно более радикальным по его мерам Функционалисты подвергли критике как эволюционистскую, так и диффузионисгскую антропологию — причем не на тех основаниях, что в обоих подходах исторические реконструкции не поддавались проверке, а просто вследствие того что оба подхода были по существу историческими. С позиций функционалистов, история общества не имела никакого отношения к изучению общества как естественной совокупности.

Сходные тенденции возможно было замечать и в других областях познания. Показались функциональная биология, функциональная психология, функциональная функциональное изучение и экономика права. Но антропологи с большей готовностью восприняли данную точку зрения по той причине, что антропология в большинстве случаев имеет дело с изучением обществ, историю которых реконструировать нереально. Готовность к восприятию функционализма была частично обусловлена и тем действием, которое на британскую антропологию оказала традиция философского рационализма Дюркего школы и гейма. В общем и целом это действие было не только глубоким, но и благотворным Оно дополнило традицией, отличавшейся осмыслением неспециализированных вопросов, английскую традицию разрозненных эмпирических изучений, сущность которой прекрасно иллюстрирует то, как ученые-тео- ретики типа Тайлора и Фрэзера обращались с этнографическим материалом, и темперамент предшествующих описаний «примитивных» народов, покинутых путешественниками, миссионерами либо колониальными администраторами. Но, в случае если ученого не сдерживает балласт этнографических фактов, он начинает легко увлекаться воздушными дискуссиями, сухими логическими классификациями и довольно часто впадать в претенциозность либо скептицизм

Функциональная теория

Функциональная теория общества, которая до недавнего времени правила в научном мире Англии, в действительности не нова. Как мы уже имели возможность заметить, в некоей степени ее придерживались антропологи-викторианцы, а до них философы-моралисты. И само собой разумеется, сама мысль имеет значительно более долгую генеалогию в философии политики. В современной и пара более механистичной форме она была изложена Дюркгеймом, а в специфической эволюционной возможности — Спенсером А в совсем недавнее время ее еще более четко и последовательно изложил Рэдклифф-Браун. Человеческие общества — это естественные совокупности, в которых все части взаимозакаждая часть и висимы делает собственную роль в определенном комплексе взаимоотношений, нужных для поддержания целого. Цель социальной антропологии — свести всю публичную судьбу к таким законам либо неспециализированным положениям о природе вещей, каковые разрешили бы делать прогнозы. Новизна таковой формулировки теории пребывает в том, что любое общество возможно удовлетворительно растолковать, не ссылаясь на его прошлое. Фактически все подряд философы-моралисты взглянуть в. идею о социальной совокупности и социологических законах воображали в форме всеобщей истории, т.е естественной истории людской общества. Непреходящей мечтой их последователей, викторианцев, было открытие причин, либо начал, обусловивших появление университетов и их предстоящее развитие в соответствии с законами прогресса. Современная версия изучения общества как естественной совокупности, кроме того в тех случаях, в то время, когда она формально допускает необходимость изучения социальных трансформаций, гласит совсем второе: чтобы растолковать функционирование общества, ученому не нужно знать ничего о его истории, совершенно верно так же как физиологу не требуется вдаваться в историю развития организма, для того чтобы выяснить его. И в том, и в другом случае исследователь имеет дело с естественными системами, каковые смогут быть обрисованы с позиций естественных законов и к истории обращения не требуют.

Ориентация на функционализм, поставившая первостепенное ударение на связи вещей, явилась одной из главных обстоятельств происхождения опытных полевых изучений детального, безграничного характера — полевых изучений для того чтобы типа, что был совсем малоизвестен антропологам XIX в., ограничивавшимся при построении собственных теорий материалами и фактами, случайными людьми и собранными любителями. Благодаря данной ориентации сегодняшние антропологи стали осознавать значительно четче, чем их предшественники, что осознать человеческое поведение возможно лишь в том случае, если разглядывать его в целостном социальном контексте. Сейчас все социальные антропологи признают, что любой нюанс жизнедеятельности в несложных обществах обязан подвергаться систематическому полевому изучению, и все они одинаково придерживаются правил целостного, холистического подхода при последующей интерпретации собственных полевых наблюдений.

Но же не каждую теорию, имеющую эвристическую сокровище, можно считать здравой саму по себе В адрес функциональной теории было высказано множество возражений. В действительности, утверждение, что в человеческих обществах направляться видеть совокупности естественного порядка, есть не более чем предположением У Малиновского ссылки на функциональную теорию, не обращая внимания на все вкладываемое в них значение, были, по сути, всего лишь литературным приемом Функциональная теория подразумевает, что в заданных условиях никакая подробность социальной судьбе не имеет возможности выполнять роли большей, чем та, которая ей предназначена, и что, следовательно, любой обычай владеет конкретной социальной сокровищем. В таком постулате простой детерминизм дополняется элементами неотёсанной телеологии и прагматизма. Потом, можно считать, что цель социальной антропологии — установление социологических законов, но ничего, кроме того отдаленно напоминающего естественнонаучный закон, она пока не сформулировала Неспециализированные положения, каковые выводились иногда, являются в основном умозрительными и в любом случае через чур неспециализированными чтобы в них была какая-то конкретная сокровище. Многие из этих положений являются простыми предположениями типа post factum и часто являются легко тавтологии либо банальности. Более того, утверждение, что общество достигает собственного нынешнего состояния, проходя через последовательность неповторимых событий, тяжело примирить с заявлением, что общество в его современном состоянии возможно исчерпывающе растолковано с позиций естественного закона. В собственном крайнем выражении функциональный детерминизм ведет к полному релятивизму и превращает в вздор не только теорию, но и всю мыслительную деятельность.

Однако, в случае если по всем названным и неназванным обстоятельствам я не могу принять существо функциональной теории, все еще главной в английской антропологии, я вовсе не утверждаю, что человеческие общества не являются в некоем смысле совокупностями собственного рода и что они не смогут быть приемлемо растолкованы. Я возражаю против другого, в частности против того, в чем я усматриваю остатки философских теорий эры Просвещения и викторианских идей об исторических стадиях. На данном этапе концепция эволюции уступила место идее о прогрессе, но в остальном теоретические конструкции до сих пор сооружаются в философской манере и лишь позже накладываются на факты. Я приписываю это тому обстоятельству, что антропологи до сих пор стараются моделировать собственные изучения по примеру естественных, а не исторических наук. Как раз к этому принципиально важному вопросу я сейчас и желаю перейти. Заблаговременно прошу прощения у историков, в случае если что-то из сообщённого потом покажется им очевидным либо само собой разумеющимся. Думаю, мои замечания приведут к горячим разногласиям среди моих сотрудников-антропологов.

история и Антропология

В рассуждении о взаимоотношениях между историей и социальной антропологией нужно затронуть множество разных вопросов, в случае если мы желаем извлечь какую-то пользу из для того чтобы рассуждения. Первый вопрос возможно сформулировать так: оказывает помощь ли знание о происхождении той либо другой социальной сисгелш растолковать ее современное состояние? В первую очередь нужно подчернуть, что историю возможно осознавать в различных смыслах, не смотря на то, что в письменных обществах разграничение между данными смыслами не так легко уловить, как при с бесписьменными обществами. В одном смысле историю возможно осознавать как нюанс сознательно поддерживаемой традиции народа — нюанс, играющий активную роль в его публичной жизни. История — это коллективное представление о событиях, коллективная репрезентация событий, имеющая темперамент, как следует хороший от самих событий. Это то самое, что в социальной антропологии довольно часто именуется мифом Антропологи-функционалисты знают историю как раз в этом смысле, т.е. с позиций смеси фактов и фантазии, и уверены в том, что ее изучение имеет прямое отношение к изучению культуры, частью которой эта история есть. Вместе с тем они совсем отвергают идею реконструкции истории первобытных обществ, не покинувших нам документального наследия, на основании косвенных этнографических свидетельств. В защиту их позиции возможно привести определенные доводы — не смотря на то, что, как мне думается, доводы не такие веские, как полагают кое-какие, потому что вся история по необходимости является реконструкцией , в которой возможность достоверности постоянно зависит от наличия либо отсутствия свидетельств. Один только тот факт, что антропологи XIX в. доходили к исторической реконструкции некритическим образом, не должен приводить нас к выводу, что каждые изучения в данном направлении являются безлюдной тратой времени.

Выплескивая из корыта воду умозрительной истории, функционалисты выплеснули и ребенка Они заявили (Малиновский — особенно звучно), что кроме того в тех случаях, в то время, когда у нас имеются зафиксированные свидетельства об истории общества, они все равно не имеют отношения к функциональному изучению общества Я считаю такую точку зрения неприемлемой. Утверждение, что функционирование университетов в любую секунду времени можно понять, не вдаваясь в вопрос о том, как эти университеты пришли к рассматриваемому состоянию, думается мне абсурдным Более того, мне думается, что игнорирование вопроса об историческом развитии университетов мешает антропологам-функционалистам не только изучить явления в диахрон- ном разрезе, но и тестировать их личные функционалисгские теоретические конструкции, которым они придают такое громадное значение. Так как как раз история имела возможность бы дать им в руки поле для опыта

Неприятность, упомянутая тут, получает особенно насущный темперамент ввиду того, что кроме того в случае если сейчас антропологи так же, как и прежде изучают человеческие группы, довольно простые по структуре, эти группы все чаще и чаще оказываются включенными в состав более больших исторических образований — таковы, к примеру, крестьянские общины Ирландии либо Индии, племена арабов-бедуинов, этнические меньшинства Америки и тд. Сейчас антрополог не должен проигнорировать историю: он обязан или отказаться от изучения истории на веских основаниях, или раз и окончательно признать первостепенное значение истории для собственной работы. А потому, что антропологи все чаще берутся за изучения сложных обществ, то возможно угадать, что эта неприятность в весьма скором будущем станет более острой и что направление теоретического развития отечественной дисциплины будет в значительной мере зависеть от того, как она будет разрешена

Второй вопрос, на что нам направляться обратить внимание, пара отличен от первого. В нем нас интересует не столько то, обязана ли история являться нужной составной частью общесгвеннонаучного изучения, сколько то, нужно ли антропологам и социологам изучающим политические либо религиозные университеты, включать в поле собственного зрения те общества, каковые известны нам лишь по работам историков. Антропологи-функ- ционалисгы (по крайней мере у нас в Англии) из-за их неспециализированной нелюбви к историческому способу всецело отвернулись от исторических сочинений, несмотря на собственное утверждение, что целью социальной антропологии есть создание естественной истории людских обществ, т.е., подчеркиваю, всехчеловеческих обществ. Поступив так, они закрыли самим себе доступ к полезному сравнительному материалу, поставляемому древними обществами, в полной мере аналогичными по их структуре с многими из тех самых «примитивных» культур сегодняшнего дня, каковые антропологи вычисляют собственной «епархией».

Третий и, с моей точки зрения, самый важный вопрос имеет методологический темперамент: не есть ли социальная антропология, при всем ее нынешнем неуважении к истории, сама чем-то наподобие историографического ремесла? Дабы ответить на данный вопрос, нам направляться в первую очередь взглянуть на то, чтоантрополог делает на протяжении собственных изучений. Он едет жить на пара месяцев либо лет к людям того либо иного простейшего общества. Он старается войти в их образ судьбы так конкретно, как он может, обучается сказать на их языке, лшслить их мыслями и чувствовать их эмоциями. После этого он критически переосмысливает и интерпрета- тивно переживает собственный опыт с позиций концептуальных ценностей и категорий его собственной культуры и с позиций неспециализированного багажа знаний его научной дисциплины. Иными словами, он переводит опыт одной культуры на язык второй.

На данном уровне социальная антропология имеет темперамент литературного импрессионистского мастерства. Но кроме того в самом маленьком и частном этнографическом изучении антрополог старается продвинуться дальше ценностей и простого понимания мыслей и их перевода на язык собственной культуры. Он пытается вскрыть структурную определённые закономерности и организацию общества, каковые, будучи установленными, позволили бы ему посмотреть на общество как на целое, как на совокупность из взаимозависимых абстрактных частей. В этом случае возможно было бы говорить уже не только о «культурном» понимании общества с позиций отдельного индивида, ознакомившегося с его нравами и вникшего в его жизнь, но и о «социологическом» его понимании.

Историкам — по крайней мере историкам, изучающим социальную и экономическую историю , — должно быть хорошо как мы знаем, что я подразумеваю под социологическим пониманием общества Виноградов видел британское общество XI в. под углом зрения4, совсем хорошим от видения норманнов либо англосаксов, и чужеземца, выучившего местный язык и поселившегося среди местных обитателей. Подобно этому, антрополог, изучающий конкретное общество, пытается осознать в нем то, что ни один из местных не сможет растолковать и никакой случайный знаток-любитель, независимо от степени его познаний, выявить в данном обществе не сможет. Антрополог пытается осознать фундаментальную структуру общества Заметить воочию такую структуру запрещено, потому что она — сеть абстрактных конструкций Кроме того не обращая внимания на то что любая из этих консг- рукций выводится из анализа объективно замечаемого поведения, в базе она все равно представляет собой умственное построение самого антрополога. Соотнося такие конструкции и пробуя найти в них логические закономерности, антрополог получает возможность взглянуть на общество как на единое целое и разглядеть это общество в его самые важных качествах.

Идея, которую я пробую выразить, возможно проиллюстрирована на примере знания языка. Локальный язык неизменно знаком местному жителю и возможно выучен чужеземцем, но ни тот ни второй в большинстве случаев не осознаёт, в чем состоит его фонологическая либо грамматическая структура. Подобную структуру в состоянии вскрыть лишь подготовленный лингвист. На основании анализа лингвист сводит языковое разнообразие к последовательности абстракций и демонстрирует, что эти абстракции проявляют те либо иные закономерности и смогут быть объединены в ту либо иную логическую совокупность. То же самое старается делать и антрополог. Он пытается вскрыть структурные закономерности, присутствующие в обществе. Вскрыв закономерности в одном обществе, он сравнивает их с закономерностями, найденными в других обществах. Изучение каждого общества обогащает его знание о вариациях существующих социальных структур и усиливает его шансы на построение верной типологии форм таких структур, на обнаружение их фундаментальных линия и на выяснение самих обстоятельств вариаций.

Я попытался продемонстрировать, что работа социального антрополога распадается на три фазы, либо, говоря иначе говоря протекает на трех уровнях абстракции. Сперва антрополог пытается осознать и осмыслить самые важные нюансы изучаемой культуры и перевести их на язык концептуальных категорий собственной культуры. Но то же самое проделывает и историк. На данном уровне между двумя дисциплинами нет значительного различия ни с позиций цели, ни с позиций способа. К исследовательскому материалу как антрополог, так и историк подходят в равной мере избирательно. Сходство между двумя дисциплинами затемняется тут тем событием, что антрополог занимается ярким изучением публичной жизни, а историк — ее косвенным изучением по документам и вторым дешёвым свидетельствам Но это различие имеет не методологический, а чисто технический темперамент. Близость антропологии к истории довольно часто остается незамеченной и потому, что антропология имеет дело в основном с первобытными обществами, не покинувми нам письменных исторических свидетельств. Но в этом снова же нельзя усмотреть методологического различия. Я согласен с мнением Крёбера, что фундаментальная черта исторического способа состоит не в его способности расставить события по хронологии, а в его способности произвести описательную интеграцию событий в рамках неспециализированной схемы. Эта черта объединяет социальную антропологию с историческими изучениями. Задача, которую традиционно берут на себя антропологи, практически содержится в состроении частных разделов неспециализированной истории, в создании цельных описаний судьбы конкретного народа в конкретный момент времени — описаний, в полной мере аналогичных тем, каковые создают историки, исследуя конкретное общество в конкретную эру, потому что историки совершенно верно так же не просто фиксируют последовательность событий, но стремятся раскрыть существующую между ними сообщение. Наконец, тенденцию антропологов разглядывать любой социальный университет как отдельную функциональную часть целого общества также нельзя возводить в ранг методологического различия. Сейчас любой добросовестный историк, в случае если мне разрешат вынести такое суждение, обязан стремиться к такому же целостному взору на вещи.

Следовательно, тот факт, что неприятности антрополога в большинстве случаев носят синхронный темперамент, а неприятности историка — диахронный, представляется мне только формальным различием, обусловленным рядом своеобразных обстоятельств, но никак не настоящим расхождением в исследовательских интересах. Фиксируя внимание на конкретной культуре в конкретный период времени, историк принимается за создание того самого, что мы бы назвали антропологической монографией («Культура Ренессанса» Буркхардта может послужить превосходным примером). Принимаясь за описание общества, развивающегося во времени, антрополог берется за книгу по истории — книгу, само собой разумеется, отличающуюся по типу от стандартной повествовательной истории политических событий, но во всех главных чертах схожую с работой по социальной истории (в отсутствие другого примера сошлюсь на мою собственную монографию «Сануси Киренаики»),

На втором этапе собственной деятельности антрополог пробует продвинуться на ход вперед и пытается при помощи анализа вычленить скрытую структуру общества. Делая так, он в собственных изучениях уходит дальше, чем кое-какие консервативные либо робкие историки. Но многие другие историки предпринимают совершенно верно такой же ход. Я не имею в виду авторов, занимающихся либо занимавшихся философией истории (Вико, Гегель, Маркс, Шпенглер либо Тойнби), и не говорю о тех авторах, каковые занимались фактически только социальной историей (Вебер, Тоуни, Зомбарт, Адам Смит, Савиньи либо Бакл). Я говорю об историках в более строгом и ортодоксальном смысле слова, таких, как де Куланж, Виноградов, Пирен, Мейтленд либо Поуик5. Стоит, возможно, подметить, что те исторические труды, в которых антропологи видят пример применения социологического способа, в большинстве случаев связаны с ранними этапами истории. На данных этапах обрисовываемые общества напоминают скорее «примитивные» общества, чем сложные общества более поздних исторических эр, и документальные свидетельства тут представлены не в таком количестве, дабы их не имел возможности проработать и уместить в собственном сознании конкретный исследователь. Древняя культура как целое, так, может изучаться одним человеком в той же мере, как отдельным антропологом может изучаться современное простейшее общество. Просматривая работы вышеупомянутых историков, антропологи начинают осознавать, что они сами занимаются изучением тех же самых вещей и стараются осмыслить их в той же самой манере.

На третьем этапе собственной деятельности антрополог сравнивает разные типы социальных структур, распознанных на протяжении анализа разнообразных обществ. На историка, предпринимающего подобные попытки, в большинстве случаев навешивают ярлык философа, но мне думается, что довольно часто высказываемое утверждение о том, что история обязана заниматься изучением частного, а антропология — изучением неспециализированного, есть неверным классификации и Попытки сравнения, разумеется проступающие только в отдельных исторических работах, неизменно имплицитно присутствуют в любом историческом исследовании, потому что совершить таковое возможно лишь в том случае, если отталкиваться от какой-то отправной точки, т.е. от культуры другого времени либо другого народа, а возможно, кто знает, лишь от культуры самого автора.

What Did Freud Think About Religion?


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: