Xxvi диссертация арамиса

Д’Артаньян ничего не сообщил Портосу ни по поводу его раны, ни по поводу прокурорши. Не обращая внимания на собственную юность, отечественный гасконец был очень осмотрительный парень. Он сделал вид, словно бы поверил всему, что ему поведал хвастливый мушкетер, поскольку был уверен, что никакая дружба не выдержит разоблачения тайны, в особенности в случае если эта тайна уязвляет самолюбие; к тому же мы постоянно имеем известное нравственное превосходство над теми, чья жизнь нам известна. Исходя из этого д’Артаньян, строя замысел будущих интриг и решив сделать Атоса, Портоса и Арамиса орудиями собственного успеха, был совсем не прочь заблаговременно собрать невидимые нити, благодаря которым он и рассчитывал руководить собственными тремя друзьями.

Но всю дорогу глубокая грусть теснила его сердце: он думал о юный и прекрасной г-же Бонасье, которая планировала вознаградить его за преданность; но, поспешим оговориться: эта грусть проистекала у молодого человека не столько из сожалений о потерянном счастье, сколько из опасения, что с бедной дамой произошла какая-нибудь беда. У него не оставалось сомнений в том, что она стала жертвой мщения кардинала, а как мы знаем, мщение его высокопреосвященства бывало плохо. Как именно он сам снискал «размещение» министра, этого д’Артаньян не знал, и, по всей видимости, капитан гвардии де Кавуа открыл бы ему это, если бы застал его дома.

Ничто так не убивает время и не уменьшает путь, как упорная, всепоглощающая идея. Внешнее существование человека похоже тогда на дремоту, а эта идея есть как бы сновидением. Под ее влиянием время теряет счет, а пространство – отдаленность. Вы выезжаете из одного места и приезжаете в второе – вот и все. От проделанного отрезка пути не остается в памяти ничего, не считая неясного тумана, в котором реют тысячи смутных образов – деревья, равнины и горы. Во власти таковой вот галлюцинации д’Артаньян проехал, повинуясь в выборе аллюра собственной лошади, те шесть либо семь лье, каковые отделяют Шантильи от Кревкера, и, приехав в эту деревню, сразу же забыл обо всем, что встречал на своем пути.

Лишь тут он пришел в себя, тряхнул головой, заметил кабачок, где покинул Арамиса, и, разрешив войти лошадь рысью, остановился у дверей.

В этом случае он был встречен не хозяином, а хозяйкой. Д’Артаньян был физиономист; он окинул взором полное, довольное лицо трактирщицы и осознал, что с ней ему незачем притворяться; от дамы с таковой доброй наружностью не было возможности ожидать ничего плохого.

– Дорогая хозяюшка, – сообщил д’Артаньян, – не сможете ли вы сообщить, где сейчас находится один из моих друзей, которого нам было нужно покинуть тут дней десять назад?

– Прекрасный юный человек лет двадцати трех – двадцати четырех, негромкий, любезный, статный?

– И помимо этого, раненный в плечо.

– Да, да.

– Итак?..

– Так он, сударь, все еще тут!

– Да ну! – вскричал д’Артаньян, сходя с лошади и кинув поводья Планше. – Хозяюшка, вы воскресили меня! Где же он, дорогой мой Арамис? Я желаю обнять его. Соглашусь вам, мне не терпится поскорее его заметить.

– Прошу прощения, сударь, но я сомневаюсь, дабы он имел возможность принять вас в настоящую 60 секунд.

– Из-за чего? Разве у него дама?

– Господи Иисусе, что это вы рассказываете! Бедный парень! Нет, сударь, у него не дама.

– А кто же?

– Священник из Мондидье и настоятель Амьенского монастыря иезуитов.

– Боже праведный! – вскричал д’Артаньян. – Разве бедняге стало хуже?

– Нет, сударь, наоборот. Но по окончании болезни его коснулась благодать, и он решил принять духовный сан.

– Ах да, – сообщил д’Артаньян, – я и забыл, что он лишь временно пребывает в мушкетерах.

– Так вы, сударь, обязательно желаете его заметить?

– Больше чем когда-либо.

– Тогда встаньте по лестнице, во дворе направо, третий этаж, номер пять.

Д’Артаньян ринулся в указанном направлении и отыскал лестницу – одну из тех наружных лестниц, какие конкретно еще видятся время от времени во дворах ветхих харчевен. Но войти к будущему аббату выяснилось не так-то легко: подступы к помещению Арамиса охранялись не меньше строго, чем сады Армиды. Базен стоял на страже в коридоре и загородил ему путь с тем большей неустрашимостью, что по окончании долгих опробований бедняга был наконец близок к достижению долгожданной цели.

В действительности, Базен постоянно лелеял мечту быть слугой духовного лица и с нетерпением ожидал той 60 секунд, неизменно представлявшейся его воображению, в то время, когда Арамис скинет плащ и наденет сутану. Лишь каждый день повторяемое обещание молодого человека, что эта 60 секунд близка, и удерживало его на работе у мушкетера, работе, на которой, по словам Базена, ему неминуемо предстояло погубить душу.

Итак, Базен был на данный момент наверху блаженства. Наверное, в этом случае его господин не должен был отречься от собственного слова. Соединение боли физической и нравственной произвело долгожданное воздействие; Арамис, в один момент страдавший и телом и душой, наконец обратил собственные помыслы на религию, сочтя как бы за предостережение более чем произошедшее с ним двойное несчастье – неожиданное исчезновение возлюбленной и рану в плечо.

Ясно, что при таком размещении духа ничто не могло быть неприятнее для Базена, чем появление д’Артаньяна, что имел возможность опять втянуть его господина в водоворот мирских заинтересованностей, завлекавших его так продолжительно. Он решил мужественно защищать двери, а так как трактирщица уже выдала его и он не имел возможности заявить, что Арамиса нет дома, то постарался доказать снова прибывшему, что было бы верхом неучтивости помешать его господину на протяжении душеспасительной беседы, которая началась еще утром и, по словам Базена, не могла быть закончена ранее вечера.

Но д’Артаньян не обратил ни мельчайшего внимания на красноречивую тираду мэтра Базена и, не планируя вступать в спор со слугой приятеля, попросту отстранил его одной рукой, а второй развернул ручку двери с надписью «№ 5».

Дверь отворилась, и д’Артаньян вошел в помещение.

Арамис в широком тёмном одеянии, в круглой плоской шапочке, очень сильно смахивавшей на скуфью, сидел за продолговатым столом, заваленным огромными фолиантами и свитками бумаг; по правую его руку сидел настоятель иезуитского монастыря, а по левую – священник из Мондидье. Занавески были наполовину задернуты и пропускали загадочный свет, содействовавший благочестивым размышлениям. Все мирские предметы, какие конкретно имели возможность бы кидаться в глаза в помещении молодого человека, в особенности в случае если данный юный человек – мушкетер, провалились сквозь землю как будто бы по волшебству: должно быть, из страха, как бы вид таких предметов не возвратил его господина к мыслям об этом мире, Базен припрятал подальше шпагу, пистолеты, шляпу с плюмажем, кружева и шитьё всех всех видов и сортов.

Вместо всего этого на стене в чёрном углу висел на гвозде какой-то предмет, показавшийся д’Артаньяну чем-то наподобие бича для истязания плоти.

На шум открывшейся двери Арамис поднял голову и определил приятеля, но, к великому удивлению д’Артаньяна, его приход, по всей видимости, не произвел на мушкетера особенного впечатления – так далеки были помыслы последнего от всего земного.

– Хороший сутки, любезный д’Артаньян, – сообщил Арамис. – Поверьте, я весьма рад вас видеть.

– И я кроме этого, – сказал д’Артаньян, – не смотря на то, что я еще не в полной мере уверен, что передо мной Арамис.

– Он самый, приятель мой, он самый! Но что же имело возможность внушить вам такие сомнения?

– Я испугался, что совершил ошибку помещением, и решил было, что попал в помещение какого-либо духовного лица, а позже, увидав вас в обществе этих господ, впал в второе заблуждение: мне показалось, что вы не легко больны.

Оба тёмных человека осознали намек д’Артаньяна и угрожающе посмотрели на него, но д’Артаньян не смутился.

– Возможно, я мешаю вам, дорогой Арамис? – продолжал д’Артаньян. – Наверное, вы исповедуетесь этим господам.

Арамис легко покраснел.

– Мешаете мне? О нет, наоборот, любезный приятель, клянусь вам! И в подтверждение моих слов разрешите мне выразить радость по поводу того, что я вижу вас здоровым и невредимым…

«Наконец-то додумался! – поразмыслил д’Артаньян. – Что ж, могло быть и хуже».

– Потому что приятель мой сравнительно не так давно избежал великой опасности, – с умилением продолжал Арамис, показывая на д’Артаньяна двум духовным особам.

– Возблагодарите господа, сударь, – ответили последние, дружно кланяясь д’Артаньяну.

– Я не преминул это сделать, преподобные отцы, – ответил юный человек, возвращая им поклон.

– Вы приехали весьма кстати, любезный д’Артаньян, – сообщил Арамис, – и, в случае если примете участие в отечественном споре, вы нам поможете собственными познаниями. Господин настоятель Амьенского монастыря, господин кюре из Мондидье и я – мы разбираем кое-какие богословские вопросы, в далеком прошлом уже завлекающие отечественное внимание, и я был бы радостен определить ваше вывод.

– Вывод армейского человека не имеет никакого веса, – ответил д’Артаньян, легко встревоженный оборотом, что принимал разговор, – и, поверьте мне, вы в полной мере имеете возможность положиться на ученость этих господ.

Оба тёмных человека снова поклонились.

– Наоборот, – возразил Арамис, – ваше вывод будет для нас драгоценно. Речь заходит вот о чем: господин настоятель считает, что моя диссертация должна быть по преимуществу догматической и дидактической.

– Ваша диссертация! Так вы пишете диссертацию?

– Очевидно, – ответил иезуит. – Для опробования, предшествующего рукоположению в духовный сан, диссертация необходима.

– Рукоположению! – закричал д’Артаньян, не поверивший тому, что ему сообщила сперва трактирщица, а позже Базен. – Рукоположению!

И, остолбенев от удивления, он обвел взором сидевших перед ним людей.

– Итак… – продолжал Арамис, принимая в кресле такую красивую позу, как будто бы он был на утреннем приеме в спальне знатной женщины, и наслаждаясь собственной белой и пухлой, как у дамы, рукой, которую он поднял вверх, дабы привести к отливу крови, – итак, как вы уже слышали, д’Артаньян, господин настоятель желал бы, дабы моя диссертация была догматической, в то время как я предпочел бы, дабы она была умозрительной. Вот из-за чего господин настоятель внес предложение мне тему, которая еще никем не рассматривалась и которая – я в полной мере признаю это – воображает широчайшее поле для истолкований: «Utraque manus in benedicendo clericis inferioribus necessaria est».

Д’Артаньян, чья эрудиция нам известна, выслушал эту цитату с таким же безмятежным видом, с каким он выслушал ту, которую ему привел господин де Тревиль по поводу подарков, думая, что они взяты молодым человеком от Бекингэма.

– …что свидетельствует, – продолжал Арамис, хотя уменьшить ему задачу, – «Священникам низшего сана нужны для благословения руки».

– Отличная тема! – вскричал иезуит.

– Отличная и догматическая! – подтвердил священник, что был примерно так же силен в латыни, как д’Артаньян, и пристально смотрел за иезуитом, дабы иметь возможность ступать по его следу и как эхо повторять его слова.

Что касается д’Артаньяна, то восхищения двух людей в тёмном покинули его совсем равнодушным.

– Да, отличная, prorsus admirabile.[1]– продолжал Арамис, – но требующая глубокого изучения отцов священного писания и церкви. В это же время – и я смиренно рассказать о этом перед учеными церковнослужителями – дежурства в ночном карауле и королевская работа вынудили меня мало запустить занятия. Поэтому-то мне будет легче, facilius natans.[2] забрать тему по моему выбору, которая для этих тяжёлых вопросов богословия явилась бы тем же, чем мораль есть для философии и метафизики.

Д’Артаньян страшно скучал, кюре – также.

– Поразмыслите, какое вступление! – вскричал иезуит.

– Вступление, – повторил кюре, дабы сообщить что-нибудь.

– Quemadmodum inter coelorum immensitatem.[3]

Арамис кинул взор в сторону д’Артаньяна и заметил, что его приятель зевает с опасностью вывихнуть челюсти.

– Позволяйте говорить по-французски, папа мой, – сообщил он иезуиту, – господин д’Артаньян сумеет тогда лучше оценить отечественную беседу.

– Да, – подтвердил д’Артаньян, – я устал с дороги, и вся эта латынь ускользает от моего понимания.

– Прекрасно, – сообщил иезуит, пара выбитый из колеи, тогда как кюре, вне себя от эйфории, кинул на д’Артаньяна признательный взор. – Итак, посмотрим, что возможно извлечь из данной глоссы. Моисей, служитель всевышнего… он всего лишь служитель, осознайте это… Моисей благословляет обеими руками. В то время, когда иудеи поражают собственных неприятелей, он повелевает поддерживать ему руки – следовательно, он благословляет обеими руками. К тому же и в евангелии сообщено «imponite manus», а не «manum» – «возложите руки», а не «руку».

– Возложите руки, – повторил кюре, делая соответствующий жест.

– А святому Петру, – продолжал иезуит, – наместниками коего являются папы, было сообщено наоборот: «porrige digitos» – «простри персты». Сейчас осознаёте?

– Само собой разумеется, – ответил Арамис, наслаждаясь беседой, – но это весьма тонко.

– Персты! – повторил иезуит. – Святой Петр благословляет перстами. Следовательно, и отец также благословляет перстами. какое количество же перстами он благословляет? Тремя: во имя отца, святого и сына духа.

Все перекрестились; д’Артаньян счел нужным последовать неспециализированному примеру.

– Отец – наместник святого Петра и воплощает в себе три божественные свойства; остальные, ordines inferiores[4] духовной иерархии, благословляют именем ангелов и святых архангелов. Самые же низшие церковнослужители, как, к примеру, ризничие и наши дьяконы, благословляют кропилами, изображающими нескончаемое число благословляющих перстов. Такова тема в упрощенном виде. Argumentum omni denudatum ornamento.[5] Я сделал бы из нее два таких тома, как данный, – добавил иезуит.

И в порыве воодушевления он хлопнул ладонью по фолианту святого Иоанна Златоуста, под тяжестью которого прогибался стол.

Д’Артаньян содрогнулся.

– Очевидно, – начал Арамис, – я отдаю должное красотам таковой темы, но одновременно с этим сознаюсь, что считаю ее непосильной. Я выбрал второй текст. Сообщите, дорогой д’Артаньян, нравится ли он вам: «Non inutile est desiderium in oblatione», другими словами: «Некое сожаление приличествует тому, кто приносит жертву господу».

– Остановитесь! – вскричал иезуит. – Остановитесь, данный текст граничит с ересью! Практически такое же положение имеется в «Augustinus», книге ересиарха Янсения которая непременно будет сожжена рукой палача. Берегитесь, мой юный приятель, вы близки к лжеучению! Вы погубите себя, мой юный приятель!

– Вы погубите себя, – повторил кюре, скорбно качая головой.

– Вы затронули тот пресловутый вопрос о свободе воли, что есть дьявольским соблазном. Вы близко подошли к ереси пелагианцев и полупелагианцев.

– Но, преподобный папа… – начал было Арамис, легко ошеломленный градом сыпавшихся на него доводов.

– Как вы докажете, – прервал его иезуит, – что должно сожалеть о мире, в то время, когда приносишь себя в жертву господу? Выслушайте такую задачу: всевышний имеется всевышний, а мир имеется сатана. Сожалеть о мире – значит сожалеть о сатане, таково мое заключение.

– И и мое, – сообщил кюре.

– Помилосердствуйте! – снова заговорил Арамис.

– Desideras diabolum,[6] несчастный! – вскричал иезуит.

– Он сожалеет о сатане! О, мой юный приятель, не сожалейте о сатане, умоляю вас об этом! – простонал кюре.

Д’Артаньян ощущал, что тупеет; ему казалось, что он находится в доме для умалишенных и что на данный момент он также сойдет с ума, как уже сошли те, каковые сидели перед ним. Но он должен был молчать, поскольку совсем не осознавал, о чем идет обращение.

– Но выслушайте же меня, – сообщил Арамис культурно, но уже с легким оттенком раздражения. – Я не говорю, что сожалею. Нет, я ни при каких обстоятельствах не скажу этих слов, потому что они не соответствуют духу подлинной веры…

Иезуит возвел руки к небу, и кюре сделал то же.

– Но согласитесь по крайней мере, что не подобает приносить в жертву господу то, чем вы совсем пресытились. Сообщите, д’Артаньян, разве я не прав?

– Очевидно, правы, линия побери! – вскричал д’Артаньян.

Кюре и иезуит подскочили на стульях.

– Вот моя отправная точка – это силлогизм: мир не лишен прелести; я покидаю мир – следовательно, приношу жертву; в Писании же положительно сообщено: «Принесите жертву господу».

– Это правильно, – сообщили соперники.

– И позже… – продолжал Арамис, пощипывая ухо, дабы оно покраснело, как прежде поднимал руки, дабы они побелели, – и позже, я написал рондо на эту тему. Я продемонстрировал его в прошедшем сезоне господину Вуатюру и данный великий человек наговорил мне множество похвал.

– Рондо! – неуважительно сказал иезуит.

– Рондо! – машинально повторил кюре.

– Прочтите, прочтите нам его! – вскричал д’Артаньян. – Это мало развлечет нас.

– Нет, поскольку оно религиозного содержания, – ответил Арамис, – это богословие в стихах.

– Что за дьявольщина! – сообщил д’Артаньян.

– Вот оно, – сообщил Арамис с видом самым скромным, не лишенным, но, легкого оттенка лицемерия.

Ты, что скорбишь, оплакивая мечты,

И что влачишь безрадостный удел,

Твоей тоске положится предел,

В то время, когда творцу собственные дашь ты слезы,

Ты, что скорбишь.

Д’Артаньян и кюре были в полном восхищении. Иезуит упорствовал в собственном мнении:

– Остерегайтесь мирского духа в богословском слоге. Что говорит святой Августин? Severus sit clericorum sermo.[7]

– Да, дабы проповедь была понятна! – сообщил кюре.

– Итак… – поспешил вмешаться иезуит, видя, что его приспешник заблудился, – итак, ваша диссертация понравится женщинам, и это все. Она будет иметь такой же успех, как какая-нибудь защитительная обращение господина Патрю.

– Дай-то всевышний! – с увлечением вскричал Арамис.

– Вот видите! – вскрикнул иезуит. – Мир еще звучно говорит в вас, говорит altissima voce.[8] Вы еще мирянин, мой юный приятель, и я трепещу: благодать может не оказать собственного действия.

– Успокойтесь, преподобный папа, я несу ответственность за себя.

– Мирская самонадеянность.

– Я знаю себя, папа мой, мое ответ непоколебимо.

– Итак, вы настойчиво желаете продолжать работу над данной темой?

– Я ощущаю себя призванным разглядеть как раз ее и никакую другую. Исходя из этого я продолжу работу и надеюсь, что на следующий день вы станете удовлетворены поправками, каковые я внесу, в соответствии с вашим указаниям.

– Трудитесь не торопясь, – сообщил кюре. – Мы оставляем вас в прекрасном состоянии духа.

– Да, – сообщил иезуит, – нива засеяна, и нам нечего беспокоиться, что часть семян упала на камень либо рассеялась по дороге и что птицы небесные поклюют другую часть, aves coeli comederunt illam.

«Поскорей бы чума забрала тебя вместе с твоей латынью!» – поразмыслил д’Артаньян, ощущая, что совсем изнемогает.

– Прощайте, сын мой, – сообщил кюре, – до на следующий день.

– До на следующий день, отважный парень, – сообщил иезуит. – Вы обещаете стать одним из светочей церкви. Да не допустит небо, дабы данный светоч обратился в пожирающее пламя!

Д’Артаньян, что уже битый час от нетерпения грыз ногти, сейчас принялся грызть пальцы.

Оба человека в тёмных рясах поднялись, поклонились Арамису и д’Артаньяну и направились к двери. Базен, все время находившийся тут же и с благочестивым ликованием слушавший целый данный ученый спор, устремился к ним навстречу, забрал молитвенник священника, требник иезуита и почтительно отправился вперед, пролагая им путь.

Арамис, провожая их, вместе с ними спустился по лестнице, но в тот же час встал к д’Артаньяну, что все еще был в каком-то полусне.

Оставшись одни, приятели пара мин. хранили неловкое молчание; но кому-нибудь нужно было прервать его, и, поскольку д’Артаньян, по всей видимости, решил дать эту честь Арамису, тот заговорил первым.

– Как видите, – сообщил он, – я возвратился к своим заветным мыслям.

– Да, благодать оказала на вас собственный воздействие, как только что сообщил данный господин.

– О, намерение уйти от мира появилось у меня уже давно, и вы неоднократно слышали о нем от меня, не так ли, приятель мой?

– Само собой разумеется, но, согласиться, я считал, что вы шутите.

– Шутить такими вещами! Что вы, д’Артаньян!

– Линия забери! Шутим же мы со смертью.

– И зря, д’Артаньян, потому что смерть – это врата, ведущие к погибели либо к спасению.

– Согласен, но, для всевышнего, не будем вести богословские споры, Арамис. Я пологаю, что взятой вами порции вам в полной мере хватит на сегодня. Что до меня, то я практически забыл ту малость латыни, которой, но, ни при каких обстоятельствах и не знал, и, помимо этого, соглашусь вам, что я ничего не ел с десяти утра и дьявольски голоден.

– на данный момент мы будем обедать, любезный приятель; лишь не забудьте, что сейчас пятница, а в такие дни я не только не ем мяса, но не смею кроме того смотреть на него. Если вы согласны ограничиваться моим обедом, то он будет складываться из вареных тетрагонов и плодов.

– Что вы подразумеваете под тетрагонами? – с тревогой задал вопрос д’Артаньян.

– Я подразумеваю шпинат, – ответил Арамис. – Но для вас я добавлю к обеду яйца, что образовывает значительное нарушение правил, потому что яйца порождают цыпленка и, следовательно, являются мясом.

– Не через чур шикарное пиршество, но для вашего общества я отправлюсь на это.

– Благодарю вас за жертву, – сообщил Арамис, – и если она не принесет пользы вашему телу, то, несомненно, будет нужна вашей душе.

– Итак, Арамис, вы решительно принимаете духовный сан? Что сообщат наши друзья, что сообщит господин де Тревиль? Они сочтут вас за изменника, даю предупреждение вас об этом.

– Я не принимаю духовный сан, а возвращаюсь к нему. В случае если я и изменник, то именно по отношению к церкви, брошенной мною для мира. Вы так как понимаете, что я совершил над собой принуждение, в то время, когда надел плащ мушкетера.

– Нет, я ничего об этом не знаю.

– Вам неизвестно, как произошло, что я бросил семинарию?

– Совсем неизвестно.

– Вот моя история. Кроме того в Писании сообщено: «Исповедуйтесь друг другу». Вот я и исповедуюсь вам, д’Артаньян.

– А я заблаговременно отпускаю вам грехи. Видите, какое у меня хорошее сердце!

– Не шутите святыми вещами, приятель мой.

– Ну-ну, рассказываете, я слушаю вас.

– Я воспитывался в семинарии с девяти лет. Через три дня мне должно было исполниться двадцать, я стал бы аббатом, и все было бы кончено. И вот в один раз вечером, в то время, когда я, по собственному обыкновению, пребывал в одном доме, где с радостью убивал время – что сделаешь, я был молод, подвержен слабостям! – некоторый офицер, неизменно ревниво замечавший, как я просматриваю жития святых хозяйке дома, вошел в помещение нежданно без доклада. Именно в данный вечер я перевел эпизод из истории Юдифи и только что прочёл стихи моей женщине, которая не скупилась на похвалы и, склонив голову ко мне на плечо, именно перечитывала эти стихи совместно со мной. Эта поза, соглашусь, пара вольная… не понравилась офицеру. Офицер ничего не сообщил, но, в то время, когда я вышел, он вышел за мной.

«Господин аббат, – сообщил он, догнав меня, – нравится ли вам, в то время, когда вас бьют палкой?»

«Не могу ответить вам на данный вопрос, сударь, – возразил я, – так как до сих пор никто ни при каких обстоятельствах не смел бить меня».

«Так вот, выслушайте меня, господин аббат: если вы еще раз придете в тот дом, где я встретился с вами сейчас, я посмею сделать это».

Думается, я испугался. Я очень сильно побледнел, я почувствовал, что у меня подкашиваются ноги, я искал ответа, но не отыскал его и промолчал.

Офицер ожидал этого ответа и, видя, что я молчу, расхохотался, повернулся ко мне спиной и вошел обратно в дом. Я возвратился в семинарию.

Я настоящий аристократ, и кровь у меня тёплая, как вы имели возможность подметить, дорогой д’Артаньян; оскорбление было плохо, и, не обращая внимания на то что о нем не было человека, кто знал, я ощущал, что оно живет в глубине моего сердца и жжет его. Я заявил святым отцам, что ощущаю себя не хватает подготовленным к принятию сана, и по моей просьбе обряд рукоположения был отложен на год.

Я отправился к лучшему преподавателю фехтования в Париже, условился каждый день брать у него уроки – и брал их каждый день в течение года. После этого в годовщину того дня, в то время, когда мне было нанесено оскорбление, я повесил на гвоздь собственную сутану, оделся, как надлежит аристократу, и отправился на бал, что давала одна знакомая женщина и где должен был быть и мой соперник. Это было на улице Фран-Буржуа, неподалеку от колонии Форс.

Офицер вправду был в том месте. Я подошел к нему в ту 60 секунд, в то время, когда он, ласково глядя на одну из дам, напевал ей амурную песню, и прервал его на середине второго куплета.

«Сударь, – сообщил я ему, – сообщите, вы все еще станете возражать, в случае если я приду в знакомый вам дом на улице Пайен? Вы все еще собираются угостить меня ударами палки, в случае если мне вздумается ослушаться вас?»

Офицер взглянуть на меня с удивлением и сообщил:

«Что вам необходимо от меня, сударь? Я вас не знаю».

«Я тот молоденький аббат, – ответил я, – что просматривает жития святых и переводит „Юдифь“ стихами».

«Ах да! Припоминаю, – сообщил офицер, насмешливо радуясь. – Что же вам угодно?»

«Мне угодно, дабы вы удосужились пойти прогуляться со мной».

«на следующий день утром, если вы обязательно этого желаете, и притом с величайшим наслаждением».

«Нет, не на следующий день утром, а на данный момент же».

«Если вы обязательно требуете…»

«Да, требую».

«При таких условиях – отправимся… Сударыни, – обратился он к женщинам, – не волнуйтесь: я лишь убью этого господина, возвращусь и спою вам последний куплет».

Мы вышли. Я привел его на улицу Пайен, на то самое место, где ровно годом ранее, в данный самый час, он сообщил мне любезные слова, о которых я сказал вам. Была красивая лунная ночь. Мы обнажили шпаги, и при первом же выпаде я убил его на месте…

– Линия забери! – сказал д’Артаньян.

– Так как женщины не дождались возвращения собственного певца, – продолжал Арамис, – и без того как он был обнаружен улице Пайен проткнутый ударом шпаги, все осознали, что это дело моих рук, и происшествие наделало большое количество шуму. Благодаря этого я должен был на некое время отказаться от сутаны. Атос, с которым я познакомился в ту пору, и Портос, научивший меня, в дополнение к урокам фехтования, кое-каким славным приемам, уговорили меня обратиться прося о мушкетерском плаще. Король весьма обожал моего отца, убитого при осаде Арраса,[60] и мне был пожалован данный плащ… Вы сами осознаёте, что на данный момент для меня наступило время возвратиться в лоно церкви.

– А из-за чего как раз на данный момент, а не раньше и не позднее? Что случилось с вами и что внушает вам такие недобрые мысли?

– Эта рана, дорогой д’Артаньян, явилась для меня предостережением более чем.

– Эта рана? Что за бред! Она практически зажила, и я уверен, что на данный момент вы больше страдаете не от данной раны.

– От какой же? – задал вопрос, краснея, Арамис.

– У вас сердечная рана, Арамис, более мучительная, более кровавая рана, которую нанесла дама.

Взор Арамиса нечайно заблистал.

– Полноте, – сообщил он, скрывая беспокойство под маской небрежности, – стоит ли сказать об этих вещах! Дабы я начал страдать от амурных огорчений! Vanitas vanitatum![9]Что же я, по-вашему, сошел с ума? И из-за кого же? Из-за какой-нибудь гризетки либо горничной, за которой я волочился, в то время, когда был в гарнизоне… Какая мерзость!

– Простите, дорогой Арамис, но мне казалось, что вы метили выше.

– Выше! А кто я таковой, дабы иметь подобное честолюбие? Бедный мушкетер, бедный и незаметный, человек, что ненавидит зависимость и чувствует себя в свете не на своем месте!

– Арамис, Арамис! – вскричал д’Артаньян, недоверчиво глядя на приятеля.

– Прах есмь и возвращаюсь в прах. Жизнь полна горестей и унижений, – продолжал Арамис, мрачнея. – Все нити, привязывающие ее к счастью, друг за другом рвутся в руке человека, и в первую очередь нити золотые. О дорогой д’Артаньян, – сообщил Арамис с легкой печалью в голосе, – послушайте меня: скрывайте собственные раны, в то время, когда они у вас будут! Молчание – это последняя эйфория несчастных; не выдавайте никому собственной скорби. Интересные выпивают отечественные слезы, как мухи выпивают кровь раненой лани.

– Увы, дорогой Арамис, – сообщил д’Артаньян, со своей стороны испуская глубочайший вздох, – так как вы говорите мне мою собственную историю.

– Как!

– Да! У меня только что похитили даму, которую я обожал, которую обожал. Я не знаю, где она, куда ее увезли: возможно – она в колонии, возможно – она мертва.

– Но у вас имеется хоть то утешение, что она покинула вас против воли, вы понимаете, что в случае если от нее нет известий, то это вследствие того что ей запрещена сообщение с вами, в то время как…

– В то время как?..

– Нет, ничего, – сообщил Арамис. – Ничего…

– Итак, вы окончательно отказываетесь от мира, это решено окончательно и бесповоротно?

– Окончательно. Сейчас вы еще мой дорогой друг, на следующий день вы станете только призраком либо совсем прекратите существовать для меня. Мир – это склеп, и ничего больше.

– Линия забери! Как безрадостно все, что вы рассказываете!

– Что делать! Мое призвание влечет меня, оно уносит меня ввысь.

Д’Артаньян улыбнулся и ничего не ответил.

– И однако, – продолжал Арамис, – до тех пор пока я еще на земле, мне хотелось бы поболтать с вами о вас, о отечественных приятелях.

– А мне, – ответил д’Артаньян, – хотелось бы поболтать с вами о вас самих, но вы уже так далеки от всего. Любовь вызывает у вас презрение, приятели для вас привидения, мир – склеп…

– Увы! В этом вы убедитесь сами, – сообщил со вздохом Арамис.

– Итак, покинем данный разговор и давайте сожжем письмо, которое, по всей видимости, информирует вам о новой измене вашей гризетки либо горничной.

– Какое письмо? – с живостью задал вопрос Арамис.

– Письмо, которое пришло к вам в ваше отсутствие и которое мне передали для вас.

– От кого же оно?

– Не знаю. От какой-нибудь заплаканной служанки либо печальной гризетки… возможно, от горничной госпожи де Шеврез, которой было нужно возвратиться в Тур совместно со своей госпожой и которая для пущей важности забрала надушенную бумагу и запечатала собственный письмо печатью с герцогской короной.

– Что такое вы рассказываете?

– Поразмыслить лишь! Думается, я утратил его… – лукаво сообщил юный человек, делая вид, что ищет письмо. – Счастье еще, что мир – это склеп, что люди, а следовательно, и дамы – привидения и что любовь – чувство, о котором вы рассказываете: «Какая мерзость!»

– Ах, д’Артаньян, д’Артаньян, – вскричал Арамис, – ты убиваешь меня!

– Наконец-то, вот оно! – сообщил д’Артаньян.

И он вынул из кармана письмо.

Арамис быстро встал, схватил письмо, прочёл либо, вернее, проглотил его; его лицо сияло.

– По-видимому, у служанки красивый слог, – неосторожно сказал посланец.

– Благодарю, д’Артаньян! – вскричал Арамис в полном исступлении. – Ей было нужно возвратиться в Тур. Она не поменяла мне, она так же, как и прежде меня обожает! Иди ко мне, приятель мой, иди ко мне, разреши мне обнять тебя, я задыхаюсь от счастья!

И оба приятеля пустились плясать около почтенного Иоанна Златоуста, храбро топча рассыпавшиеся по полу страницы диссертации.

В эту 60 секунд вошел Базен, неся шпинат и яичницу.

– Беги, несчастный! – вскричал Арамис, швыряя ему в лицо собственную скуфейку. – Ступай в том направлении, откуда пришел, унеси эти ужасные овощи и гнусную яичницу! Спроси шпигованного зайца, жирного каплуна, жаркое из баранины с чесноком и четыре бутылки ветхого бургундского!

Базен, наблюдавший на собственного господина и ничего не осознававший в данной перемене, меланхолически уронил яичницу в шпинат, а шпинат на паркет.

– Вот подходящая 60 секунд, дабы посвятить вашу жизнь царю царей, – сообщил д’Артаньян, – если вы хотите сделать ему приятное: «Non inutile desiderium in oblatione».

– Убирайтесь вы к линии с вашей латынью! Позволяйте пить, дорогой д’Артаньян, позволяйте пить, линия подери, позволяйте пить большое количество, и поведайте мне обо всем, что делается в том месте!

[1] Легко превосходная (лат)

[2] Легче плавающему (лат)

на данный момент3] Подобно тому, как в необъятности небес (лат).

[4] Низшие чины (лат).

на данный момент5] Подтверждение лишенное всякого украшения (лат).

[6] Сожалеешь о сатане (лат).

[7] Обращение клириков да будет жестка (лат).

[8] Самым громким голосом (лат).

[9] Суета сует» (лат).

Песня Арамиса


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: