Заметки к онтологии виртуальности

Сергей Хоружий

РОД Либо НЕДОРОД?

Заметки к онтологии виртуальности

О. преамбула

Виртуалистика обожает парадоксальные выражения, и будет в полной мере уместно, в случае если мы охарактеризуем сложившуюся в ней обстановку как устойчивое неравновесие. С одной стороны, представления о виртуальной реальности — виртуальных событиях, объектах, состояниях психики — в далеком прошлом и прочно распространились во многих и весьма различных областях знания, как теоретического, так и прикладного. Они нашли связи и применения с конкретным опытом, внедрились в сферы последних достижений науки и техники, прошли кроме того время от времени практическую диагностику — так что, думается, не имеют ничего общего со столь разросшимся сейчас миром фантомов и вымыслов, поверий и псевдопонятий масскультуры. Но, иначе, все наличные материалы свидетельствуют, что эти представления о виртуальной реальности все время настойчиво остаются только как раз представлениями либо интуициями, хорошей долей лежащими в сфере сырого и недодуманного, противоречивого и туманного. Расстояние, отделяющая «представления» от философских концептов и научных понятий, пребывает непреодоленной и очень большой. Между достатком приложений, теоретической скудостью — и широтой популярности, шаткостью, необеспеченностью создается ощутимый контраст.

В настоящих заметках мы бы желали, по мере сил, помогать изживанию этих нежеланных изюминок обстановки. Мы постараемся наметить онтологический каркас и философский контекст, в рамках которых было бы вероятно полноценное философское продумывание виртуальности. Мы найдём и обрисуем определенную онтологическую структуру, в состав Которой органически включаются виртуальные события. Именно поэтому, виртуальная реальность приобретает определенный онтологический статус, и раскрывается путь к корректной постановке бессчётных философских неприятностей, рождаемых либо затрагиваемых виртуалистикой.

Не столь тяжело выделить неспециализированную базу, комплект основных элементов и определяющих особенностей, каковые свойственны представлениям о виртуальности во всех сферах их бытования. Самый формализованы эти представления в теоретической физике, и потому, пожалуй, как раз тут искомые свойства выступают нагляднее всего. С данной же сферой связан и генезис всей темы, потому что мысль виртуальности появляется в первый раз в контексте оснований классической механики. Законы перемещения были выражены при помощи вариационных правил, последние же включали в себя «виртуальные перемещения» (перемещения, пути, кривые…). Эти условные «перемещения» описывались теми же размерами, что настоящие механические перемещения, но не учитывали настоящих действующих сил и потому, очевидно, не могли осуществляться в конечном итоге. Подобно этому, «виртуальный фотон» в квантовой электродинамике — объект, наделенный всеми теми же чертями, что и настоящий, «физический» фотон, но не удовлетворяющий некоторым ограничениям и существенным условиям на эти характеристики: конкретно, его энергия не обязательно, есть хорошей, а его масса не обязательно есть нулевой. Подобно определяется и каждая «виртуальная частица». «Виртуальная траектория» — траектория, по которой имела возможность бы двигаться виртуальная частица; т. е. она кроме этого наделена всеми чертями «физической» траектории, но высвобождена от части условий и свойств, определяющих последнюю (в полной мере аналогично «виртуальному перемещению» в классике) и т. д. На втором полюсе, психотерапевтическая виртуальная реальность имеется особенного рода образ действительности, тем либо вторым методом формируемый в сознании: в отличие от простых образов, продуктов воображения и сознания, он выступает как настоящая среда определенной деятельности человека — иными словами, человек принимает себя как пребывающий в данной действительности, и как такой действует — так что эта действительность владеет чертями простой эмпирической действительности, но, очевидно, лишена части ее главных предикатов.

Из этих примеров (число которых нетрудно было бы расширить) выступают первые нужные нам показатели. Виртуальная реальность, виртуальные явления характеризуются неизменно неким частичным либо недовоплощенным существованием, характеризуются недочётом, отсутствием тех либо иных сущностных линия явлений простой эмпирической действительности. Им свойственно неполное, умаленное наличествование, не достигающее устойчивого и пребывающего, присутствия и самоподдерживающегося наличия. И эти особенности очень значимы для отечественной задачи философского анализа виртуальной сферы. Как мы срочно убедимся, они налагают ограничения на средства и возможные пути этого анализа; они говорят о том, какая философия может и какая не может служить для его осуществления.

Основополагающую роль для европейской философской традиции сыграла созданная Аристотелем концептуальная и категориальная база философского дискурса, трактовка базисных философских категорий. Для отечественной темы мы выделим, в первую очередь, один из видов этих базисных категорий. Это — широкий род, либо последовательность сущностных, либо эссенциалъных категорий: сама сущность (?????, essentia, Wesen); разные понятия, что выступают эквивалентными, или подобными сущности в каких-либо качествах либо контекстах; бессчётные понятия, конкретизирующие сущность, как то: виды сущностей, частные, отдельные сущности и т. д. Ко мне, например, принадлежат энтелехия, мысль, форма, эйдос, «чтойность», субстанция, материя и проч. Преобладающим типом философского построения, дискурса в европейской философии неизменно служило такое построение, где кое-какие из сущностных категорий избираются в качестве первоначал, либо ведущих правил дискурса, в то время как остальные понятия определяются по их отношению к первоначалам, приобретая собственный смысловое содержание от них, через их посредство. Примером и первопримером аналогичного построения есть сама метафизика Аристотеля, а в целом, указанный тип именуется, как мы знаем, эссенциалистской философией, либо же эссенциализмом. Тут предполагается, разумеется, что в наличной действительности, во всяком ее акте, событии, явлении, в существовании как таковом, совершается актуализация определенных эссенциальных начал и, первым делом, самой сущности. В силу собственной необходимой связи с эссенциальными началами, явление и событие предстают как завершенные и самодовлеющие смысловые цельности. Происхождение их обставлено разными видами обстоятельств; они заключают в себе определенную сущность, реализуют определенную форму и цель, либо же «цель-финиш», телос; и они характеризуются полнотой наличествования, пребывающим и устойчивым присутствием.

Совсем ясно, что подобные представления о действительности и событии не соответствуют действительности виртуальной. В виртуальном событии, каким оно обрисовано выше, никакая сущность и никакой телос не достигают, по большому счету говоря, идеальной актуализации, и стабильное, пребывающее наличие и присутствие, как мы видели, ему отнюдь не свойственны. И это значит, что для любого хорошего философского дискурса, где господствуют эссенциальные начала, — «дискурса сущности» — вся сфера виртуальности неотличима от чистого несуществования: есть невидимою. Виртуальная реальность — неаристотелева действительность. Данное событие образовывает одну из веских обстоятельств «устойчивого неравновесия» виртуалистики и одну из значительных трудностей для устранения этого неравновесия.

Итак, философское продумывание виртуалистики требует выхода за пределы эссенциального философствования, дискурса сущности. Оно вероятно только в таковой философии, которая ликвидировала бы тотальное господство начал сущности, формы, обстоятельства, цели и владела бы принципиально иными концепциями происхождения, явления и события: более обобщенными и менее твёрдыми, высвобожденными от эссенциального телеологизма и детерминизма и не предполагающими устойчивого наличествования. Но возможно ли указать подобную философию? -Бесспорно, европейская метафизика никак не содержится полностью в обрисованных нами рамках глобального эссенциализма. В составе того же, от Аристотеля идущего, фонда базисных метафизических понятий нужно присутствуют и такие категории, что по смыслу отнюдь не являются эссенциальными. Данный род категорий комфортно выделить показателем, относящимся к грамматике философского дискурса, правилам согласования и связывания понятий. Сущностные понятия выступают в дискурсе в качестве субъектов, либо «подлежащих», либо «имен» — они наделяются атрибутами, предикатами и т. п., а в нюансе онтологическом, в собственном отношении к бытию, они и в настоящем смысле, не фигурально, сущность как раз — имена: каждое из них имеется «некое бытие», наречение и обозначение бытия в каком-то его определенном виде, нюансе: что и имеется некое имя бытия. И разумеется, что, наровне с такими понятиями, философское построение нужно включает и другие — категории действия, деятельности, каковые в грамматическом нюансе выступают в качестве предикатов, либо «сказуемых», либо «глаголов», а в онтологическом — показывают, что делается, совершается с бытием, дают бытию не именную, а глагольную (деятельностную) чёрта. Данный род, либо последовательность не-сущностных и неименных, «глагольных» понятий кроме этого достаточно широк: к нему нужно отнести воздействие, акт, деятельность, перемещение, энергию, после этого и существование, existentia, которую Аквинат небезосновательно противопоставляет essentia, после этого и родственное existentia понятие haecceitas, «этости» Дунса Скота, и наконец, целый круг понятий аффективного характера, как воля, влечение, желание… — и ясно, что последовательность еще возможно продолжать.

Очевидно, простое присутствие таких понятий в философском дискурсе никак не означает, что это — неэссенциалистский дискурс. Любое из них допускает включение, интеграцию в таковой дискурс, т.е. эссенциалистскую интерпретацию: к примеру, перемещение, начиная с аристотелевой физики, типично и традиционно трактуется в энтелехийном смысле — как направляющееся к определенной завершенности, цели, телосу, продуцирующее актуализацию определенной сущности. Но одновременно с этим, в силу не-эссенциалистской природы этих понятий, все они сами по себе, внутренне, отнюдь не связаны с эссенциализмом, допускают кроме этого и не-эссенциалистские трактовки и, например, в случае если какое-либо из них будет избрано центральным понятием, положено в базу дискурса, — этот дискурс не будет носить эссенциалистского характера. Тем самым, возрастание философской роли и веса таких понятий заключает в себе тенденции к понижению жесткости, тотальности эссенциализма формирует предпосылки к выходу за его пределы. И относительно с древней, первым делом, аристотелевской философией, метафизика христианской эры, в целом, именно и демонстрирует подобное возрастание, очень четко выраженное в хорошей новоевропейской философии.

Полезно проследить кратко, как и в силу каких факторов это происходит. При неспециализированной тенденции к воссоединению и сближению с древней мыслью, которой отмечен целый путь западноевропейской философии, начиная с ее отделения от патристики, в ней практически везде сохранялось, но, коренное отличие и главное, онтологическое. В противоположность греческой онтологии единого бытия, идея христианской эры изначально усвоила и, в целом, постоянно сохраняла в собственной базе христианскую онтологию бытийного расщепления. И совсем ясно, что эта онтологическая модель, обрисовывающая два горизонта бытия, поделённые, но и связанные, один из которых зависим от другого и к нему устремлен, — несет в себе намного большие задатки, громадную предрасположенность к неэссенциальному дискурсу. Отбросив патриотическую пару понятий Творец — тварь, метафизика Нового Времени высказывала собственную онтологию понятиями, более родными к античности, такими как Мир и Бог, трактуя первое из этих понятий как безотносительную сущность. Оба понятия в полной мере умещались в рамки аристотелева дискурса, и но philosophia prima на большом растоянии уже не была аристотелевским эссенциализмом, потому что оба в себя вобрали глубоко новое содержание. Не вдаваясь в подробности, отметим основное: как следствие онтологического расщепления-разрыва, Мир получает фундаментальное уровень качества бесконечности (многоликой и вездесущей, являющейся как бесконечность мира, нескончаемая множественность миров, бесконечность вещей, их связей…), а безотносительная сущность как таковая, ad intra, делается постижима и характеризуема только апофатическим методом. Складывается христианизированная версия — либо скорей, пучок, спектр предположений — древней онтологии, онтологии аристотелевской сущности либо платоновско-неоплатонического Единого (в чем сыграл большую инициирующую роль псевдо-Ареопагит). Но что, но, принципиально важно для нас — эта достаточно кардинальная изменение онтологии, как и языка, удерживает, однако, эссенциалистский темперамент философского дискурса. Несмотря на то, что в самой европейской мысли выработка ее позиций воспринималась как глубокое расхождение с Аристотелем и протекала (в сравнении, в особенности, с аристотелизмом схоластики) под знаком его отхода и преодоления от него, — появлявшиеся позиции были только новой, христианизированной версией, либо спектром предположений эссенциализма. Из многих обстоятельств и доводов, что показывают это, укажем самый общий факт: преобладающей частью, опыты и эти построения новоевропейской метафизики объемлются руслом так именуемого панентеизма. Тут предполагают, что все вещи и явления, и Мир как целое, наделены, в первую очередь, сущностью, и базисная онтология бытийного расщепления приобретает сущностную трактовку через краеугольный концепт «мир в Всевышнем», в каком-либо из его многих вариантов. В итоге, философский дискурс выясняется так же, как и прежде управляем сущностными началами и сущностью — не смотря на то, что и сущность, и мир, и вещи мира уже толкуются далеко не по Аристотелю.

Так выглядит, с птичьего полета, занимающий нас нюанс европейской метафизики. В орбиту отечественного беглого рассуждения входят фактически все ее ведущие учения и направления — Кузанский и Декарт, Лейбниц и Спиноза, хороший германский идеализм… Анти-эссенциалистские возможности и тенденции, находимые во всем этом широком русле, усиливаются и углубляются, относительно с древней мыслью, но порождают, в большинстве случаев, лишь иные, более либеральные, вариации и виды эссенциалистского дискурса, не столь тотальные, не столь сковывающие действительность целой сетью закономерности, как эталонный аристотелев эссенциализм. Нужно, само собой разумеется, иметь в виду, что отечественная черта эссенциализма была, в некой мере, условной методологической конструкцией (притом, беглой и огрубленной); подлинная философская позиция постоянно несёт в себе потенции иного себе, и настоящие учения не укладываются в сконструированные «измы». Но и с учетом этого разумеется, что виртуальные явления, виртуальная реальность не смогут взять адекватного описания в данном русле, и нам нужно обратиться к самые радикальным преодолениям эссенциализма — к существующим либо новым опытам, что напрямик выбирают базироваться на каких-либо из рассмотренных неэссенциальных понятий. В качестве истока и определяющего принципа философского дискурса, эти понятия весьма неравноценны. К примеру, перемещение, как мы видели, имеет в философии прочную эссенциалистскую интерпретацию и малые возможности для развития неэссенциалистского дискурса (не смотря на то, что, увидим, в неклассической физике его познание отнюдь не столь эссенциалистично). Деятельность, воздействие, акт и т. п. имеют более выраженные неэссенциалистские коннотации и уже бывали применяемы в попытках ухода от эссенциалистского философствования. И все же их степень удаления от эссенциализма оказывается недостаточной для нас: они через чур тесно связаны с наличным бытием, неизменно обрисовывая актуализацию каких-либо его содержаний. Другие факторы мешают забрать основоположным принципом такие понятия как воля, влечение, желание…: будучи явными, а порою и резкими альтернативами эссенциализму, они одновременно с этим смешаны с психотерапевтическим содержанием, нуждаются в очищении а также с ним остаются достаточно проблематичны в сфере онтологии. — Итак, подобные мысли, и и многие другие, в каковые не будем входить на данный момент, приводят к ответу разглядеть в качестве истока и определяющего принципа неэссенциалистского философского дискурса — энергию. Как мы убедимся, в рамках появляющегося дискурса виртуальность оказывается естественной и нужной.

1. ЭНЕРГИЯ КАК ИЗМЕРЕНИЕ БЫТИЯ

Всматриваясь в понятийный строй хорошего аристотелева дискурса, мы обнаруживаем, что в этом дискурсе «событие» — правильнее, «то, что отвечает событию», потому что самой категории события тут не вводится — представляется трехэлементной структурой, упорядоченной триадой начал:

??????? — ???????? — ??????????

Каждое из трех начал имеет целый спектр значений; укажем наиболее значимые для нас:

??????? — возможность, потенциальность, потенция;

???????? — энергия, деятельность, воздействие, акт, актуализация, осуществление;

?????????? — энтелехия, реальность, актуализованность, осуществленность.

Размещение начал нисколько не произвольно: вся триада имеется оптически упорядоченное целое, которое обрисовывает, как Возможность при помощи Энергии претворяется либо оформляется в Энтелехию. Это целое воображает собою, разумеется, произвольный элемент происходящего в действительности, произвольное «случившееся» либо (как мы и сообщили) «событие», данное в его оптическом строении. Тем самым, триада владеет порождающей, создающей свойством: она несет в себе цельное ядро либо «атом» философского описания действительности, и может служить как базовая структура, которая из себя развертывает это описание.

Но эта триада — очень вариативная, «протеическая» онтическая конструкция: она наделена чрезвычайной гибкостью, способна иметь многие истолкования и порождать философские построения многоразличного характера. Ее внутренняя логика, совокупность ее смысловых связей как структурированного онто-логического предмета не есть определенной неким единственным и однозначным образом, потому что входящие в нее начала, равно как их отношения, допускают очень разные трактовки. Но в силу порождающей функции триады в философском дискурсе, каждое ее определенное онто-логическое прочтение имплицирует особенный философский подход, русло философствования и особый способ.

Главным же источником разных прочтений оказывается центральное звено триады, энергия. Как мы знаем, термин Первоначально был произведен Аристотелем от выражения ???? ?????:: быть в деле, в действии, «задействоваться». В соответствии с данной этимологии, в исходном, самоё общем представлении «энергия» обязана мыслиться ближе всего к «действию», как некоторый дешёвый ресурс действования, действенность и т. п. Стагирит же сначала связал и предельно сблизил энергию с осуществлением, приняв, что энергия — «существование Вещи… в смысле осуществления» (Мет. 1048 а 31) — очевидно, осуществления некоей сущности. Тем самым, он изначально и прочно придал собственному понятию эссенциалистскую трактовку, в которой, по успешной формуле Хайдеггера, энергия раскрывается как «себя-в-конце-и-творении-имение»: «финиш» и и «творение» вместо «действия», тут очевидно высказывают и закрепляют сообщение с телосом, энтелехией, сущностью. Но сам по себе, введенный термин не обязывает к таковой трактовке, он может пониматься и попросту как «себя-в-действии-имение». Итак, непременная сообщение энергии с сущностными началами, энтелехийность энергии — дополнительное предположение Аристотеля; но оно не только не произвольно, но прямо и тесно связано с характером онтологии, с парменидовской и общегреческой онтологией единого бытия. Возможно было бы продемонстрировать, что энтелехийность энергии, по сути, есть одною из полноценных дефиниций таковой онтологии.

Выход за пределы этих онтологических представлений свидетельствует и выход к иным представлениям об энергии. Один из многих уроков, какие конкретно несет в себе история концепта «энергия», содержится в том, что введенное Стагиритом понятие выяснилось несравненно шире и тех видов, в каких он его вводил, и того понимания, какое он развил для него. Понятие нашло редкостную, практически неповторимую свойство играться ведущую роль в самых разных онто-логиках и логиках «природы». С отдалением и разделением «физики» и «метафизики», пришедшим в Новое Время, чуть ли не всецело разделились и трактовки энергии, свойственные этим сферам, причем философская история энергии сложилась заметно более бледной и скудной. В современной научной мысли происходит, по существу, закрепление и утверждение энергии в качестве главного концепта, в полной мере совершившееся уже в дисциплинах физического цикла и все более распространяющееся в науках о человеке. Исподволь, совсем по-иному и более имплицитно, переоткрытие-переосмысление энергии, ведущее к возрастанию ее веса и места, происходит и в современной философии. Отечественная тема — один из моментов в этом ходе; а избранный нами путь, обращение к аристотелевой триаде, отвечает хорошему философскому методу вхождения в проблему через возврат к истоку. Метод оказывается действен: в триаде возможно отыскать более богатую логику, которая способна вести не только к уже известным позициям, но и к новому неэссенциалистскому дискурсу.

Из-за чего энергия как «себя-в-действии-имение» должна быть в твёрдом подчинении предзаданной цели, тел осу, энтелехии? Это — только одна из логик, заложенных в триаде. Из-за чего не должны эти понятия мыслиться так, что умный телос сообразуется с энергией, с «ресурсом действования», так что их сообщение обоюдна, телос не только определяет энергию, но и определяется ею? А также значительно радикальней: из-за чего энергия и действие не смогут по большому счету ничему не помогать и не подчиняться? не смогут быть свободными и первоисточными началами, каковые из себя полагают все остальные правила, полагают развертывание философского рассуждения? Ясно, что это целиком и полностью исключено в онтологии единого бытия; но в онтологии бытийного расщепления, где сущность окрашивается апофатичностью, а ткань явлений проникается бесконечностью (в смеси с конечностью, само собой разумеется) — не окажется ли этот радикальный предел деэссенциализации передающим специфику аналогичного бытия? — Вот три главных возможности; и возможно охватить их все воедино в наглядном образе. В случае если условно представить онтическую расстояние, отстояние между Энтелехией и Возможностью как некоторый наглядный промежуток, в котором находится Энергия как посредствующее звено, — то в строгом аристотелевом эссенциализме, где сущность господствует над всем, энергию возможно воображать пребывающей в центре промежутка. При обоюдной связи, взаимозависимости и сущности и равносильности энергии, телоса, наглядным образом помогает положение энергии, смещенное к энтелехии, практически слившееся с ней. И наконец, радикальной «отвязке» энергии от сущности отвечает смещение противоположное, в то время, когда энергия — предельно вблизи возможности.

Охарактеризуем бегло эти три типа понимания энергии. Случай первый — хороший эссенциализм. Главным началом в триаде — а после этого и во всем развертываемом дискурсе — помогает энтелехия, а равняется с сущность и нею, потому, что оба начала связаны обоюдной связью и прямою (по Аристотелю, «сущность как форма имеется энтелехия» (О душе 412 а 21), а энтелехия, со своей стороны, имеется «сущность, находящаяся в состоянии осуществленности» (Мет. 1039 а 17)). Как создающий и смыслополагающий принцип совокупности понятий, сущность-энтелехия образовывает вершину данной совокупности; все другие категории дискурса, включая энергию и потенцию, дистанцированы от нее и подчинены ей. Примеры аналогичного чистого дискурса сущности возможно видеть в совокупностях Спинозы, Лейбница, Гегеля; в соответствии с ним может трактоваться и метафизика Аристотеля (не смотря на то, что аргументированно выдвигалась и хорошая трактовка данной метафизики, о которой скажем ниже). Тут оптическая триада воображает событие как замкнутую и завершенную, самодовлеющую цельность. Самым характерным свойством для того чтобы дискурса есть тотальная охваченность действительности сетью закономерности: все вещи, явления, события не только реализуют определенные сущности-энтелехии, вместе с тем подчинены целой совокупности эссенциальных правил — началам цели, обстоятельства, формы и т. п., воздействие которых носит темперамент законов.

С развитием аналогичного понимания, как его усовершенствование и углубление, формируется дискурс, в котором энергия предельно приближена к энтелехии. В истории мысли, и древней, и современной, ему в собственности большая роль. Тут сущность и энтелехия так же, как и прежде определяют собой действительность и философскую обращение, но наряду с этим они имеют энергию ближайшим и равносильным, в значительном, кроме того равнозначным себе принципом. Главным, фундаментальным предикатом энтелехии и сущности утверждается их энергийность: необходимость энергии для них, их наполненность, обеспеченность энергией. В отличие от чистого эссенциализма, абстрактно постулирующего власть эссенциальных правил, тут учитывают, что реализация данной власти нужно есть действием и испытывает недостаток в энергии: любая сущность энергийна. Но принимается и обратное: примат сущности требует, дабы энергия и всякое действие помогали реализации известных законов и эссенциальных начал, т. е. любая энергия сущностна. Два эти тезиса в совокупности смогут рассматриваться как дефиниция определенного философского дискурса, что конечно именовать эссенциалъно-энергийным дискурсом. Чистый и хороший пример его — неоплатонизм. Как сам Плотин, так и ученики его усиленно и многообразно выдвигают и разрабатывают оба полюса данной дефиниции, как энергийность сущности (ср. Энн. II, 5, 3, 4: «все первые правила сущность энергийно-данные»; кроме этого Энн. II, 5, 3, 5 е. а.), так и сущностность энергии (по Плотину, энергия имеется «полнота смысловых сил»; ср. кроме этого Энн. II, 5, 2, 4 е. а.). Два вторых примера данного дискурса мы отыщем в творчестве позднего Хайдеггера: это, во-первых, его собственное учение (где в центре стоит событие, Ereignis, трактуемое как характерно эссенциально-энергийный концепт, «освоение» сущности либо реализация взаимопринадлежности бытия и человека), а во-вторых, его реконструкция метафизики Аристотеля (по Хайдеггеру, и эта метафизика, и в целом древнегреческая философия стоят на понимании сущности как энергии).

Наконец, перейдем к последней и противоположной трактовке — таковой, в которой энергия отдаляется от энтелехии и сближается с потенцией. Энтелехия наряду с этим выясняется в структуре события отделенною от его главного ядра, выясняется как бы дополнительным и произвольным привнесением. Тем самым, ее присутствие может сейчас рассматриваться как «приумножение сущностей», излишнее и ликвидируемое бритвой Оккама. Иными словами, энтелехия устраняется из события либо, быть может, «удаляется на бесконечность», сохраняет собственный присутствие только как чисто апофатическое начало (что, в свете сказанного выше, лишь доводит до предела кое-какие изначальные тенденции европейского философского процесса). Наоборот, энергия сейчас концентрирует в себе все значительное содержание события; она освобождается от подчиненности сущности-энтелехии и отнимает у нее роль главного начала в структуре события — а после этого, соответственно, и роль создающего принципа философского дискурса. Заодно с сущностью, она утрачивает сообщение и со всеми примыкающими к ней правилами: де-эссенциализируется. В случае если прежде энергия была «энергией выполнения», энергией успехи определенной сущности, цели, формы… — то сейчас она делается «энергией почина», начинательного упрочнения, исходного импульса выступления из возможности в реальность; приближаясь к ???????, она делается чисто динамическим принципом. Потому, что же она получила господствующую роль, то событие, а следом за ним и неспециализированная картина действительности, принимают предикаты энергии и основные свойства, как прежде они принимали энтелехии и таковые сущности. Им прекратят быть характерны завершённость и самодовлеющая замкнутость — и станут свойственны открытость и динамичность вовне; они будут обрисовывать чисто энергийную динамику свободной актуализации, не заключенную в сеть предсуществующих целей, форм и причин и допускающую множественность вариантов и сценариев. Став дискурсом энергии, философский дискурс в любой теме будет развертываться, первым делом, в горизонте энергии и как прослеживание того, что совершается с энергией. Историческая будущее для того чтобы дискурса необычна. В философии он фактически отсутствовал до сих пор (если не считать подходов, в той либо другой мере коррелативных — дискурсов воли, любви, жажды и т. п.). Но его главные правила, примат энергии и деэссенциализованная трактовка последней, выдвигались и надеялись в базу в двух областях очень разнообразные: в некоторых древних школах мистико-аскетической практики (включая православный исихазм) и в современной космологии и квантовой физике.

Как светло уже, этот дискурс имел возможность бы, по большому счету говоря, появляться адекватным языком для передачи природы виртуальной реальности. Дабы заметить, вправду ли такая действительность появляется — либо может появиться — в контексте дискурса энергии, нам нужно раскрыть его онтологическое строение — распознать конституирующие его отношения и начала в их бытийном содержании. Наряду с этим будет ответственным «грамматическое» отличие данного дискурса, которое связано с принадлежностью его порождающего принципа к обсуждавшемуся типу «глагольных» категорий. В особенности, в то время, когда она отделена от энтелехии-сущности, энергия имеет только природу действия, «деятельностную», существуя только в действии и не существуя «сама по себе», в самодовлеющем устойчивом нахождении, какое характеризует любую сущность. Не допуская, тем самым, никакой субстанциализации либо гипостазирования, она воображает собою не «имя», но «глагол», и в структуре события, а после этого и во всем дискурсе, она выступает как предикат, «сказуемое»; в то время как в эссенциальных дискурсах, как мы отмечали, их главный сущностный принцип выступает как грамматический субъект, «имя», «подлежащее».

Отличия грамматической структуры сказываются на структуре онтологической. Мы уже говорили, что в дискурсе, определяемом «именем», какою-либо из сущностей, это имя, опознаваясь при онтологическом рассмотрении как имя бытия, говорит нам о том, какое как раз сбывается, свершается бытие. Это возможно имя разной общности, до конца либо же лишь частично специфицирующее, конкретизирующее указуемое бытие. В первом случае мы скажем, что данное имя задает определенный онтологический горизонт, определенный метод, образ бытия; во втором случае это имя может принадлежать разным онтологическим горизонтам. К примеру, «сущее» — одно из самые общих имен, еще не выделяющее конкретного горизонта; но «местное» либо «наличное» бытие уже обозначают такой. Вторыми примерами онтологических горизонтов могут служить древние «стихии» (почва, вода, воздушное пространство, пламя), как раз так трактовавшиеся, начиная с Парменида, что в первый раз установил различие оптического и онтологического, «метафизики» и «физики». — Но что в нашем случае?

Энергия как высказывание о бытии имеется, разумеется, бытие-в-действии, бытие-в-деле, бытие как самоосуществление (но, по большому счету говоря, еще не самоосуществленность) (Ср.: «Энергия — это… бытие на деле»[1]). В первую очередь, это, вправду, не есть имя бытия. Это — глагольное высказывание, говорящее не о том, какое, а о том, как свершается бытие. После этого (что будет для нас еще ответственнее), это — предельно неспециализированное высказывание. Тут нет никакого указания, каким же образом свершается бытие, а имеется лишь констатация: бытие свершается, оно предполагает воздействие, оно имеет нюанс либо «измерение» действия. Энергия, т.о., и имеется это «действенное» измерение бытия, либо «бытие-действие»[2] — особенное онтологическое измерение, которое не выделяет одного определенного онтологического горизонта, но может a priori включать в себя разные горизонты, в которых «образ свершения» бытия конкретизируется полностью.

Отечественная задача — узнать, реализуется ли в действительности эта априорная возможность разных бытийных горизонтов в энергийном измерении. Для данной цели эргономичнее всего обратиться к языку событий. Энергия определяет, конституирует событие; разглядим, каким бытийным горизонтам смогут соответствовать события. В хороших, именных дискурсах, где энергия есть осуществлением сущности-энтелехии, всякое событие есть изведением некоей таковой сущности в пребывающее присутствие, в наличие. Тем самым, оно отвечает горизонту наличного бытия и может характеризоваться как событие обналичивания. Ясно, что дискурс энергии кроме этого допускает события обналичивания, потому, что в многообразии возможностей неизменно и заведомо имеются возможности выступления в наличествование. Тем самым, в энергийной онтологии кроме этого присутствует горизонт наличного бытия. Тут он снова пара изменяет содержание и свой характер, выступая как бытия и горизонт-действия. Но более серьёзным отличием от вторых дискурсов есть то, что этот горизонт сейчас не есть единственным, отвечающим событиям: наровне с обналичиваемым, вероятно кроме этого и необналичиваемое бытие-действие.

Перед тем как убедиться в этом, мы поясним появляющееся свойство «онтологической неоднозначности» энергии, ее способности определять разные бытийные горизонты. Эта свойство энергии конечно сопоставляется с ее прекрасно известным свойством существовать в двух различных видах либо модификациях, как энергия «свободная» либо «связанная». В большинстве случаев это свойство обсуждалось в чисто естественнонаучном контексте, как относящееся к физической, природной энергии; немногие наличные испытания философского анализа энергии — в частности, у Аристотеля и Хайдеггера — не отражали его, потому, что принадлежали к эссенциальным либо эссенциально-энергийным дискурсам, воображающим энергию лишь «связанной», заключенной в совокупность форм. Исключением есть анализ А. В. Ахутина, что усматривает в древней мысли «путь, ведущий к стихии и путь, ведущий к форме», и эти дороги «приводят к двум понятиям энергии. Стихия, осознанная как… начало перемещения, имеется вечное, неизменно пребывающее изменение форм, изменение. Это и имеется настоящее бытие, энергия стихии либо стихия как энергия. В случае если же идти противоположным методом (что выбирает Аристотель) и осознать… начало перемещения как форму, эйдос, то физически сущее определяется как… формирование, в базе которого лежит энергийное бытие формы, ближайшим образом — ее самовоспроизводство»[3]. Данный анализ созвучен отечественному, по-своему приходя к представлению о неоднозначной, «свободной» и «связанной» энергии на онтологическом уровне. Но направляться выделить, что в дискурсе энергии появляется не «два понятия энергии», но единое понятие многообразной энергии — энергии, талантливой порождать события разного статуса и онтологического содержания, так что в одних она выступает «свободной», в других же «связывается» в энергийное бытие формы.

ЧУТЬ НЕ ОПИСАЛСЯ ОТ СТРАХА! | VR


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: