Записки о кошачьем городе

Лао Шэ.

Межпланетный корабль разбился.

От моего ветхого школьного товарища, что больше полумесяца правил этим кораблем, осталось только что-то бесформенное. А я, по всей видимости, жив. Как произошло, что я не погиб? Возможно, это знают колдуны, но не я.

Мы летели к Марсу. Согласно расчетам моего покойного приятеля, отечественный корабль уже вошел в сферу притяжения Марса. Выходит, я достиг цели? В случае если это так, то душа моего приятеля возможно спокойной: для чести появляться первым китайцем на Марсе стоит и погибнуть! Но на Марс ли я попал? Могу только строить предположения, никаких доказательств у меня нет. Само собой разумеется, астролог выяснил бы, что это за планета, но я, к сожалению, осознаю в астрономии никак не больше, чем в египетских письменах. Приятель, несомненно, просветил бы меня… Увы! Мой хороший ветхий приятель…

Корабль разбился. Как же я сейчас возвращусь на Землю? В моем распоряжении одни лохмотья, похожие на сушеный шпинат, да остатки еды в желудке. Дай всевышний как-то выжить тут, не то что возвратиться. Место незнакомое, и по большому счету неизвестно, имеется ли на Марсе существа, похожие на людей. Но стоит ли подрывать собственную смелость печалью? Лучше успокаивать себя мыслью, что ты «первый скиталец на Марсе»…

Само собой разумеется, все это я передумал уже позже, а тогда у меня весьма кружилась голова. Рождались какие-то обрывочные мысли, но я не забываю лишь две: как возвратиться и как прожить. Эти мысли сохранились в моем мозгу, как будто бы две доски от затонувшего корабля, прибитые волной к берегу.

Итак, я пришел в себя. В первую очередь необходимо было похоронить останки моего бедного приятеля. На обломки корабля я кроме того не решался наблюдать. Он также был моим хорошим втором – верный корабль, принесший нас ко мне… Оба моих спутника погибли, и я ощущал себя так, словно бы сам виноват в их смерти. Они были необходимы и нужны, но погибли, покинув жить меня, беззащитного. Дуракам счастье – какое это печальное утешение! Приятеля я похороню, пускай мне нужно будет копать могилу без всякого оружия. Но что делать с останками корабля? Я не смел посмотреть на них…

Необходимо было копать могилу, а я только тупо сидел и через слезы смотрел по сторонам. Поразительно, но все, что я тогда заметил, я не забываю до небольших подробностей, и, в то время, когда бы я ни закрыл глаза, передо мной опять поднимается привычный пейзаж со оттенками и всеми красками. Лишь одну картину я не забываю так же четко: могилу отца, на которую я в первый раз отправился в юные годы вместе с матерью. Сейчас я наблюдал на все окружающее с растерянностью и испугом, совершенно верно мелкое деревце, любой листочек которого чутко вздрагивает под ударами дождевых капель.

Я видел серое небо. Не пасмурное, в частности серое. Солнце грело очень очень сильно – мне было жарко, – но его свет не имел возможности соперничать с теплом, и мне кроме того не приходилось зажмуривать глаза. Тяжелый, тёплый воздушное пространство, казалось, возможно было пощупать. Он был серым, но не от пыли, поскольку я видел все на большом растоянии около. Солнечные лучи как будто бы растворялись во мгле, делая ее чуть ярче и придавая ей серебристо-пепельный оттенок. Это было похоже на летнюю жару в Северном Китае, в то время, когда по небу плывут сухие серые тучи, но тут воздушное пространство был еще мрачнее, тяжелее, унылее и как будто бы прилипал к лицу. Миниатюрным подобием этого мира имела возможность бы помогать жаркая сыроварня, в которой мерцает лишь огонек масляной лампы. Вдалеке тянулись низкие горы, кроме этого серые, но более чёрные, чем небо. На них показывались розовые полосы, совершенно верно на шее дикого голубя.

«Какая серая страна!» – поразмыслил я, не смотря на то, что еще не знал тогда, страна ли это, заселена ли она какими-нибудь существами. На серой равнине около не было ни деревьев, ни домов, ни полей – одна ровная, тоскливо ровная поверхность с широколистной, стелющейся по земле травой. Если судить по виду, земля была тучной. Отчего же на ней ничего не сеют?!

Невдалеке от меня летали серые птицы с белыми хвостами, напоминавшие коршунов. Белые пятна их хвостов вносили некое разнообразие в данный мрачный мир, но не делали его менее унылым. Казалось, словно бы в пасмурное небо кинули пачку ассигнаций.

Коршуны подлетели совсем близко. Я осознал, что они почуяли останки моего приятеля, заволновался и начал искать на земле какой-нибудь жёсткий предмет, но не отыскал кроме того ветки, «Нужно пошарить среди обломков корабля: металлическим прутом также возможно вырыть яму!» – поразмыслил я. Птицы уже кружили над моей головой, опускаясь все ниже и издавая протяжные, хищные крики. Искать было некогда, я подскочил к обломкам и, как будто бы сумасшедший, начал отрывать какой-то кусок – не помню кроме того от чего. Одна из птиц села. В ответ на мой крик ее твёрдые крылья задрожали, белый хвост взметнулся вверх, а когти опять оторвались от почвы. Но на смену спугнутой птице прилетели две либо три другие с весёлым стрекотом сорок, отыскавших вкусную еду. Их собратья, летавшие в воздухе, закричали еще протяжнее, как будто бы умоляя подождать, и внезапно все разом сели. Я тщетно пробовал отломить кусок от испорченного корпуса; по моим рукам текла кровь, но я не ощущал боли. Накинувшись на коршунов, я начал кричать, пинать их ногами. Птицы разлетелись, но одна все-таки успела клюнуть человеческое мясо. С этого момента они прекратили обращать внимание на мои пинки: лишь норовили клюнуть мою ногу.

Я отыскал в памяти, что в кармане у меня лежит пистолет, судорожно нащупал его и внезапно – что за наваждение! – в каких-нибудь семи-восьми шагах от себя заметил людей с кошачьими мордами!

«Выхватить пистолет либо подождать? – заколебался я, но наконец-то вынул руку из кармана и без звучно улыбнулся. – Я прилетел на Марс самостоятельно. Еще неизвестно, убьют ли меня эти кошки – возможно, они самые милосердные существа на свете. С какой стати мне хвататься за оружие!» Хорошие помыслы прибавляют храбрости, и я совсем прекратил нервничать. Посмотрим, что из этого выйдет, по крайней мере, мне не нужно первому нападать.

Заметив, что я не двигаюсь, инопланетяне сделали два шага вперед: медлительно, но решительно, как кошки, выследившие мышь. Птицы тем временем разлетелись со своей добычей… Я закрыл глаза от кошмара. И в ту же секунду меня схватили за руки. Кто бы имел возможность поразмыслить, что эти люди с кошачьими мордами действуют так скоро, умело и очень тихо!

Может, я совершил неточность, не вынув пистолета? Нет, они должны оценить мое благородство! Я совсем было успокоился а также не открыл глаз – от уверенности, я вовсе не из трусости. Но не смотря на то, что я не сопротивлялся, необычные существа сжимали мои руки все больнее и больнее. «А хороши ли они?» – засомневался я. Чувство морального превосходства сказало мне, что человеку унизительно меряться силой с кошками. Помимо этого, на каждой моей руке лежало по четыре-пять лап – мягких, но крепких, охвативших мои руки, как эластичные ремни. Пороться безтолку. В случае если я постараюсь вырваться, они выпустят когти. Люди-кошки, возможно, постоянно хватают собственную добычу исподтишка, а после этого причиняют ей ожесточённую боль – независимо от того, как ведет себя жертва. Такую боль, которая заставляет жертву забыть о собственном моральном превосходстве либо пожалеть о нем. Сейчас я раскаивался, что совершил ошибку в этих существах и не применил политику силы первым. Один лишь выстрел – и, ручаюсь, они бы все убежали. Но раскаянием делу не поможешь. Яркий мир, что я создал в собственных мечтах, обернулся глубоким, чёрным колодцем, в котором таилась смерть.

Я открыл глаза. Все они стояли за моей спиной, не хотя, дабы я их видел. Такое коварство позвало во мне еще большее отвращение. «Раз я попался к вам в лапы, убейте меня. К чему скрываться!»

– Ну для чего так… – нечайно начал я, но тут же остановился: так как они не знают отечественного языка.

Единственным следствием моих слов было то, что лапы мучителей сжались еще крепче. Да в случае если б они и осознали меня, то вряд ли подобрели бы. Уж лучше они связали бы меня канатами, по причине того, что ни моя душа, ни тело не могли больше выдержать этих мягких, крепких, жарких, ужасных объятий.

В воздухе летало все больше коршунов, каковые, распластав крылья и склонив головы, выжидали эргономичный момент, дабы возвратиться вниз и опять полакомиться.

Примечательно, что задумали проклятые кошки, торчащие за моей спиной? Нет хуже, в то время, когда тебя медлительно пилят тупым ножом. Я без движений стоял и смотрел на коршунов. Эти ожесточённые твари за пара мин. расправились с моим бедным втором. За пара мин.? Но тогда их нельзя назвать ожесточёнными. «Ты легко погиб, – позавидовал я товарищу. – Ты многократно радостнее меня, обреченного на медленную пытку!»

«Хватит же, хватит!» – чуть было снова не сорвались с моих губ ненужные слова. повадок и Нравов людей с кошачьими мордами я не знал, но за прошедшие 60 секунд на своем опыте убедился, что они самые ожесточённые существа во вселенной. А для палачей не существует слова «хватит»: медлительно мучить жертву для них собственного рода удовольствие. Какой же толк сказать с ними! Я уже приготовился к тому, что мне будут загонять иголки под ногти либо вливать в шнобель керосин – в случае если на Марсе по большому счету существуют иголки и керосин.

Тут я начал плакать – не от страха, а от тоски по отчизне. Яркий, великий Китай, где нет ни жестокостей, ни пыток, ни коршунов, поедающих мертвых, – возможно, я уже ни при каких обстоятельствах не возвращусь на твою райскую почву и не смогу больше вкусить честной людской жизни! Кроме того в случае если я выживу на Марсе, самое громадное удовольствие тут будет для меня страданием!

Тем временем существа с кошачьими мордами ухватили меня за ноги. Они так же, как и прежде не издавали тишина, но я чувствовал на собственной пояснице их горячее дыхание. Мне было так неприятно, словно бы всего меня обвили змеи.

Неожиданно раздался отчетливый звон, что, казалось, нарушил много лет тишины. Я и по сей день время от времени еще слышу его. Это защелкнулись кандалы на моих ногах, такие тесные, что я прекратил ощущать лодыжки.

Какое правонарушение я совершил? Что они планируют сделать со мной? Но, что рассуждать: в кошачьем обществе человеческий разум вряд ли нужен, не говоря уже о эмоциях.

После этого они надели мне наручники, но лап все-таки не разжимали. Чрезмерная осторожность (из нее постоянно рождается жестокость), по всей видимости, есть нужным условием судьбы в сумраке.

Наоборот, сейчас две потные лапы вцепились мне еще и в шею. Это означало, что я не должен оглядываться, – как словно бы мне хотелось наблюдать на них!

Возможно, из той же чрезмерной осторожности над моей шеей уже занесены сверкающие мечи? «на данный момент поведут!» – поразмыслил я, и как будто бы в ответ люди с кошачьими мордами дали мне пинок под зад. Я чуть было не упал с ног, но лапы мягкими крючками удержали меня. За спиной послышалось фырканье, какое в большинстве случаев издают коты, – разумеется, мои мучители смеялись. Само собой разумеется, они радуются, что смогут издеваться нужно мной!

Я сохранял надежду, что быстроты для они понесут меня, но опять жестоко совершил ошибку: они вынудили меня идти самого, словно бы додумавшись, как это для меня мучительно.

Пот заливал мне глаза, но я не имел возможности смахнуть его ни руками, скованными за спиной, ни кроме того несложным перемещением головы, поскольку меня цепко держали за шею. С упрочнением выпрямившись, я шел – нет, не шел, не могу найти слово, талантливое выразить, что я делал: прыгал, полз, извивался, ковылял…

Пройдя пара шагов, я услышал – к счастью, они еще не заткнули мне уши – яростное хлопанье крыльев: это коршуны разом, как на поле боя, ринулись в наступление… Я не имел возможности забыть обиду себе, что опоздал выкопать могилу и похоронить собственного товарища. Из-за чего я столько времени тупо сидел на месте?! В случае если я сохранюсь и когда-нибудь возвращусь ко мне, то, возможно, и костей твоих не отыщу. Ничто и ни при каких обстоятельствах отныне не заглушит моего стыда, и любой раз, вспоминая эти печальные 60 секунд, я буду ощущать себя самым никчемным человеком на свете!

Все тело ныло, а мысли, совершенно верно в плохом сне, так же, как и прежде устремлялись к погибшему приятелю. Закрыв глаза, я воображал себе коршунов, клюющих его останки. Мне чудилось, словно бы они клюют мое собственное сердце. Куда меня ведут? Открыть глаза имело бы суть в том случае, если бы я сохранял надежду на побег и желал запомнить дорогу, а просто глядеть по сторонам ни к чему. Мое тело уже не принадлежало мне, я его не ощущал, как человек по окончании тяжелого ранения. Моя жизнь была в чужих руках, но это уже не печалило меня.

В то время, когда я открыл глаза, то почувствовал себя совершенно верно по окончании похмелья. Закованные ноги ломило, боль отдавалась в сердце. Не сходу я осознал, что нахожусь в лодке. Как я попал в нее, в то время, когда? Но это все мелочи – основное, что нет тёплых лап и по большому счету никого около. Нужно мной серебристо-пепельное небо, внизу – маслянистая темно-серая поверхность реки, которая беззвучно, но скоро несет мою лодку.

Я не думал ни о каких опасностях, в моей душе не было никакого страха. Жара, голод, жажда, боль – ничто не имело возможности побороть усталости: так как я больше полумесяца летел в межпланетном корабле. Лечь на пояснице мне мешали наручники, исходя из этого я улегся на бок и заснул, вверив собственную жизнь маслянистому потоку. Возможно, мне по крайней мере приснится хороший сон?

Снова я пришёл в сознание в углу не то колодца, не то маленькой хижины без дверей и окон. Пол ей заменял кусок травянистой лужайки, а крышу – клочок серебристо-пепельного неба. Мои руки уже были свободны, но на пояснице прибавилась толстая веревка. Другого финиша веревки я не видел – возможно, он был привязан где-то наверху. Не в противном случае как меня спустили ко мне на веревке. Пистолет так же, как и прежде лежал в кармане. Необычно! Чего они желают от меня? Выкупа? Через чур хлопотно, по причине того, что им придется тогда слетать на Землю. А возможно, они решили выдрессировать пойманное чудовище и выставить в зоопарке? Либо послать в клинику на препарирование? По крайней мере, это было бы не лишено целесообразности. Я улыбнулся: думается, я начинаю сходить с ума.

Во рту пересохло. Из-за чего они не отобрали у меня пистолет? Данный необычный и успокаивающий факт, но, не утолил моей жажды. Я начал озираться и заметил в углу каменный кувшин. Что в нем? Дабы посмотреть вовнутрь, мне нужно будет прыгать в собственных кандалах. Превозмогая боль, я попытался встать, но ноги так же, как и прежде не слушались меня. Колодец был неширок, и стоило мне лечь на землю, как до кувшина осталось бы пара вершков. Но веревка на поясе предостерегла меня от ненужной попытки. Если бы я лег на пузо, вытянул руки и дернулся, веревка поставила бы меня на ноги.

Запекшееся горло помогло мне изобрести блестящий замысел: нужно лечь на пояснице и двигаться ногами вперед, как будто бы жук, что опрокинулся и не имеет возможности перевернуться. Не обращая внимания на то, что веревка была завязана весьма туго, я все-таки переместил ее вверх, на грудь, дабы она не помешала мне дотянуться до кувшина. Лучше боль, чем жажда! Веревка глубоко, до крови врезалась мне в тело, но я двигался, не обращая на это внимания, и наконец дотянулся до драгоценности.

К несчастью, кандалы не разрешали мне раздвинуть ноги, дабы обхватить ими кувшин, а в то время, когда я разводил носки, я не имел возможности дотянуться до него. Безнадежно!

Оставалось лишь лежать навзничь и смотреть в небо. Машинально нащупав пистолет, я вынул его и залюбовался красивой вещицей. Позже приставил его блестящее дуло к виску: стоит шевельнуть пальцем – и с жаждой покончено окончательно. Но тут меня осенила новая идея. Перевернувшись на пузо, я два раза выстрелил по веревке. Она обуглилась. Лихорадочно трудясь зубами и руками, я оборвал ее и в безумной эйфории, забыв про кандалы, быстро встал на ноги, но тут же упал. В то время, когда я дополз до кувшина и посмотрел вовнутрь, в том месте что-то блеснуло. Возможно, вода, а возможно… Но мне было не до сомнений. Первый же прохладный глоток показался мне вкуснее чудесного нектара. Упрочнения постоянно вознаграждаются: я наконец осознал эту несложную заповедь.

Воды было очень мало, и я не покинул ни капли.

Обняв собственного спасителя – кувшин, – я размечтался о том, что в обязательном порядке захвачу его с собой, в то время, когда полечу обратно на Землю. Но тут же помрачнел: увы, надежды нет… Продолжительно я сидел не шевелясь, глядя в горлышко кувшина. Нужно мной с отрывистыми криками пролетела свора птиц. Я пришёл в сознание, поднял голову и заметил розовую полосу зари. Серое небо сделалось как словно бы выше и яснее, стенки также украсились розовой каймой. «Не так долго осталось ждать стемнеет, – поразмыслил я. – Что же делать?»

Все действия, каковые были бы уместны на Земле, тут не доходили. Я не знал собственного соперника и не воображал, как с ним бороться. Кроме того Робинзон, возможно, не испытывал ничего аналогичного: он был свободен, а мне предстояло освободиться из лап людей с кошачьими мордами, о которых доселе никто ничего не знал.

Но что же все-таки делать?

В первую очередь прекрасно бы снять кандалы. До этого я не рассматривал их, считал, что они металлические, но сейчас узнал, что они свинцового цвета. Вот из-за чего мучители не отобрали у меня пистолет: на Марсе, должно быть, нет железа, и из чрезмерной осторожности люди-кошки не решились дотронуться до незнакомого вещества. На ощупь кандалы были жёсткими. Я попытался сломать их – не поддаются. Из чего же они сделаны? К острому жажде спастись добавилось любопытство. Я постучал по кандалам дулом пистолета, они зазвенели, но не как железо. Может, это серебро либо свинец? Все, что мягче железа, я перепилю – стоит лишь разбить кувшин и выбрать поострее осколок (я уже забыл о собственном намерении привезти каменный кувшин на Землю). Но грохнуть кувшин о стенке я не решался, опасаясь привлечь сторожей. Нет, они не услышат: так как я только что стрелял из пистолета, и никто не показался. Осмелев, я отбил от кувшина узкую острую пластинку и принялся за работу.

Само собой разумеется, кроме того металлическую балку возможно усердным трудом сточить в иглу для вышивания, но тут дело было еще сложнее. Опыт в основном дитя неточности, а мне оставалось лишь заблуждаться, по причине того, что мой земной опыт тут ничего не означал. Не смотря на то, что я пилил весьма долго, на кандалах не показалось кроме того царапины, как словно бы я пробовал камнем сточить бриллиант.

Я ощупал собственные лохмотья, ботинки, кроме того волосы, сохраняя надежду отыскать хоть что-нибудь талантливое мне оказать помощь. Нежданно я нашёл в часовом карманчике штанов спичечный коробок в железном футлярчике. Я не курю и в большинстве случаев не ношу с собой спичек. Данный коробок мне сунул за неимением другого подарка один привычный перед отлетом. «Надеюсь, что спички не перегрузят межпланетный корабль!» – пошутил он тогда.

Играясь коробком, я предавался пустяковым, но приятным воспоминаниям. Стемнело. Я чиркнул спичкой, позже зажег вторую. Машинально, дурачества для, поднес ее к своим кандалам, и внезапно – пшш! – от них осталась только горстка белого пепла, а все около наполнилось зловонием.

Выясняется, эти кошки привычны с химией. Вот уж не ожидал!

В то время, когда все утрачено, в избавлении от кандалов мало проку, но сейчас я хоть не должен стеречь данный кошачий колодец. Запрятав спички и пистолет, я ухватился за висящий финиш веревки и полез на стену. Кругом царила серая мгла, какая не редкость скорее в парильне, чем на открытом воздухе. Перевалившись через край, я спрыгнул на землю. Куда же идти? Храбрости у меня очень сильно поубавилось. Ни домов, ни огонька, тишина. Вдалеке (а возможно, невдалеке – я не имел возможности выяснить расстояние) темнело что-то наподобие леса. Не пойти ли в том направлении? Но кто знает, какие конкретно животные меня в том месте ожидают!

Я взглянуть на звезды: через серое, чуть розоватое небо показывалось только пара самых больших звезд. Меня опять начала мучить жажда, в этом случае вместе с голодом. Ночная охота, к тому же на неизвестных зверей и птиц, занятие не для меня. Прекрасно еще, что не холодно; возможно, тут возможно и днем и ночью ходить обнажённым. Я сел, прислонившись к стенке собственной бывшей колонии, и уставился на звезды, стараясь ни о чем не думать. Самые простые мысли имели возможность на данный момент вызвать у меня слезы. Одиночество еще ужаснее, чем боль.

Глаза слипались, но заснуть было бы через чур страшно. Поклевав некое время носом, я внезапно содрогнулся и обширно открыл глаза: мне показалось, словно бы в первых рядах мелькнула людская тень. «Возможно, это галлюцинация!» – выругал я себя и закрыл глаза. Но чуть я опять открыл их, как в первых рядах снова мелькнула тень. У меня волосы поднялись дыбом: ловить на Марсе призраков не входило в мои намерения. Я твердо решил бодрствовать.

Продолжительное время нет ничего, что оказалось. Тогда я специально сощурился, покинув между ресницами маленькую щелку. Тень в тот же час показалась!

Сейчас я уже не опасался ее. Совсем ясно, что это не призрак, а существо с кошачьей мордой. Выясняется, у него такое острое зрение, что оно кроме того издали видит, закрыты ли у меня глаза. Я весело сдержал дыхание и начал ждать. Если оно бросится на меня, я с ним расправлюсь! Неизвестно из-за чего, но я вычислял себя посильнее человека-кошки. Возможно, вследствие того что у меня пистолет? Смешно!

Время тут не имело никакой цены. Мне показалось, что прошло пара столетий, перед тем как незнакомец приблизился. На любой ход он тратил по четверти часа, а возможно, по часу; в каждом шаге чувствовалась осторожность, накопленная поколениями. Ступит сперва правой, после этого левой ногой, согнется, негромко выпрямится, посмотрит назад, подастся назад, неслышно, как снежинка, ляжет на землю, поползет, опять выгнет пояснице… Возможно, так котенок ночью обучается ловить мышей.

Если бы я шевельнулся либо открыл глаза, он, несомненно, в тот же час бы отпрянул. Но я не двигался, пристально смотря за ним сощуренными глазами.

Я ощущал, что он вовсе не хочет мне зла, а, напротив, опасается меня.

В руках у него ничего не было, к тому же он пришел один. Как мне разрешить ему понять, что я совсем не планирую нападать на него? Пожалуй, лучший метод – не двигаться, тогда он но крайней мере не убежит.

Человек-кошка приблизился ко мне близко, я уже ощущал его горячее дыхание. Отклонившись в сторону, как будто бы спринтер, готовый принять эстафетную палочку, он два раза махнул лапой перед моим лицом. Я еле заметно кивнул головой. Он скоро убрал лапу, но остался на месте. Я опять кивнул, после этого медлительно поднял руки и продемонстрировал ему безлюдные ладони. Он как словно бы осознал данный язык жестов, также кивнул головой и выпрямился. Я поманил его пальцем. Он опять кивнул, позволяя понять, что бежать не планирует. Так длилось приблизительно с полчаса, по окончании чего я наконец привстал.

В случае если никчемную трату времени возможно назвать работой, то люди-кошки – самые трудолюбивые существа на свете. Целый час мы с ним обменивались жестами, кивали головами, шамкали губами, пофыркивали носами – словом, двигали практически каждым мускулом тела, подтверждая, что не желаем причинить друг другу вреда. Очевидно, мы имели возможность провести за этим занятием еще час, а скорее всего целую семь дней, если бы вдалеке не показалась новая тень. Мой друг первым увидел ее, отпрянул в сторону и призывно махнул лапкой. Я побежал за ним. От жажды и голода у меня рябило в глазах, но я ощущал, что в случае если нас настигнут, то мне и моему спутнику несдобровать. Я не желал терять нового знакомца: он будет красивым ассистентом в моих скитаниях на Марсе.

Люди-кошки точно гнались за нами, по причине того, что мои проводник прибавил шагу. Сердце мое было готово выпрыгнуть – позади раздался пронзительный вой. По всей видимости, люди-кошки рассвирепели, в случае если решились подать голос. Еще ход – и я упаду от изнеможения либо у меня горлом отправится кровь…

Собрав последние силы, я выхватил пистолет и наугад выстрелил. Сам я кроме того не слышал звука выстрела, по причине того, что тут же лишился эмоций.

Пришёл в сознание я в какой-то комнате. Серое небо, красный свет… Почва… Межпланетный корабль… Лужа крови, веревка… Я опять закрыл глаза.

Лишь спустя некое время новый друг поведал, что втащил меня, как мёртвую собаку, на свою квартиру. Земля на Марсе такая мягкая и ласковая, что при падении я кроме того не наставил себе синяков. А отечественные преследователи, напуганные моим выстрелом, возможно, бежали три дня изо всех сил. Мелкий пистолет с какими-нибудь двенадцатью патронами прославил меня на целый Марс.

Я дремал без просыпу и, возможно, заснул бы вечным сном, если бы не мухи. Но, я не знаю, что это за насекомые. Они больше похожи на мелких зеленых бабочек, этакие прелестные мотыльки, но еще несноснее отечественных мух. Их на Марсе плохо большое количество – тряхнешь рукой, и с нее сходу слетает целая стайка живых зеленых лепестков.

Тело затекло, по причине того, что я всю ночь проспал на земле: люди-кошки не знают кроватей. Одной рукой отгоняя мух, а второй почесываясь, я осмотрел хижину. Фактически, наблюдать в ней было не на что. Я сохранял надежду отыскать таз для умывания, но бесполезно. Раз не выяснилось вещей, было нужно наблюдать на стены и потолок. Они были из глины, без каких-либо украшений. Воздушное пространство в хижине отдавал затхлостью. Только в одной из стенку имелось отверстие аршина в три высотой, которое служило и дверью, и окном в один момент.

Пистолет был так же, как и прежде при мне, это замечательно. Хорошенько запрятав его, я вылез через тут и отверстие осознал, что окна были бы ненужны: хижина пребывала в лесу – возможно, том самом, что я видел вчерашним вечером. Листья на деревьях росли так близко, что через них не пробился бы и самый броский солнечный свет, а тут он к тому же рассеивался в сером неподвижном воздухе.

Я посмотрел назад по сторонам, но около меня были толь ко частые листья, вонь и сырость.

Но, нет! Под одним из деревьев сидел человек-кошка. Он, само собой разумеется, в далеком прошлом видел меня, но, поймав мой взор, ринулся на дерево и провалился сквозь землю в листве. Это меня разозлило. Разве так принимают гостей: ни еды, ни питья, лишь ночлег в вонючей хижине! Решив не церемониться, я полез за хозяином на дерево и, ухватившись за ветку, стал ее раскачивать. Человек-кошка жалобно пискнул и остановился. Убежать ему было некуда, и он с прижатыми, как у побитого кота, ушами начал медлительно спускаться.

Я ткнул пальцем себе в рот, вытянул шею и пара раз шевельнул губами, растолковывая, что желаю имеется и выпивать. В ответ он продемонстрировал на дерево. «Может, он рекомендует мне покушать плодов?» – сообразил я, мудро предположив, что люди-кошки не едят риса. Но плодов на ветках не было. В это же время человек-кошка взобрался на дерево, аккуратно сорвал пара листьев, забрал их в зубы и снова спустился, показывая то на меня, то на листья.

В то время, когда он заметил, что эта скотская пища меня никак не завлекает, его лицо исказилось – возможно, от гнева. Из-за чего он злился, я, само собой разумеется, осознать не имел возможности, а он не имел возможности осознать, чем обижен я.

Наконец я решил забрать листья, но пускай он сам протянет их мне. Он опять, казалось, ничего не осознал. Мой бешенство сменился сомнением: а возможно, передо мной дама? Возможно, на Марсе женщины и мужчины также общаются, не приближаясь друг к другу? [[1]] Либо – страшно вымолвить – это правило тут распространено на общение между всеми людьми (через пара дней стало известно, что моя предположение была верна)? Хорошо, не следует ссориться с тем, кого не осознаёшь. Я подобрал листья и обтер их рукой – по привычке, по причине того, что руки у меня были нечистые и кровоточили. Позже откусил кусочек страницы и поразился его сочности и приятному запаху. Изо рта у меня закапал сок, и человек-кошка дернулся, как будто бы хотя подхватить капли. «Видно, эти листья весьма дороги, – поразмыслил я. – Но из-за чего он так трясется над одним страницей, в то время, когда около целый лес? Но, тут все необычно!»

Съев друг за другом два страницы, я почувствовал легкое головокружение. Душистый сок как бы растекся по всему телу, наполняя его приятной истомой. Потянуло дремать, и все-таки я не заснул, по причине того, что в этом озере дурмана таилась капля возбуждающего, как при легком опьянении. У меня в руке был еще один лист, но я не имел возможности поднять руку. Смеясь над собой (не знаю, отразился ли данный хохот на моем лице), я прислонился к дереву, закрыл глаза и покачал головой. Вмиг чувство опьянения прошло, сейчас уже все мое тело, любая пора смеялась. Голода в жажды как не бывало, мыться больше не хотелось: грязь, кровь и пот никак меня больше не тяготили.

Лес, как мне показалось, посветлел, серый воздушное пространство стал не холодным в не душным, а таким, что лучше и не нужно; зеленые деревья купили какую-то мягкую поэтическую красоту. Промозглая вонь сменилась крепким сладковатым запахом, как будто бы от перезрелой дыни. Нет, это была не нега, а восхитительное опьянение. Два страницы влили в меня неизвестную силу, и в сером воздухе Марса я сейчас ощущал себя совершенно верно рыба в воде.

Я присел на корточки, не смотря на то, что раньше не обожал так сидеть, и начал пристально рассматривать собственного кормильца. Обида на него прошла; сейчас он стал мне красив.

Человек-кошка был не просто громадной кошкой, которая ходит на задних лапах и наряжается. Одежды на нем именно не было. Я захохотал и также снял с себя туфли и рубаху: если не холодно, для чего таскать на себе всякую рвань? Но штаны я покинул – не из стыдливости и не для пистолета (его я имел возможность носить прямо на ремне), а вследствие того что без карманов имел возможность утратить спички. Внезапно люди-кошки опять попытаются надеть на меня кандалы?

Итак, у него было долгое короткие конечности и тонкое туловище с маленькими пальцами (не страно, что люди-кошки скоро бегают, но медлительно трудятся; я отыскал в памяти, как продолжительно они связывали меня). Шея обычная, но весьма подвижная: голова имела возможность поворачиваться практически за пояснице. Лицо громадное, глаза круглые, весьма низко посаженные, над ними широкий лоб, поросший такой же маленькой шерстью, что и макушка. рот и Нос слиты совместно, но не так красиво, как у кошки, а грубо, как у свиньи. Уши мелкие и торчат весьма высоко. Туловище округлое, покрыто узкой и блестящей шерстью серого цвета, что с далека отливает зеленым, как будто бы птичье оперение. На животе восемь тёмных точек – сосков. Каково внутреннее строение людей-кошек, я не знаю до сих пор.

Перемещения моего нового знакомца казались замедленными, но в действительности были весьма проворны, так что я ни разу не смог заблаговременно додуматься о его намерениях. Единственное, что я точно выяснил в нем, – крайнюю подозрительность. Его ноги и руки не бездействовали ни 60 секунд, причем ногами он двигал так же проворно, как руками. Значительно чаще он пользовался осязанием: тут пощупает, в том месте потрет либо . Словом, он был похож на нервничающего муравья.

Для чего он привел меня ко мне к тому же накормил страницами? Мне весьма хотелось поболтать с ним, но как? Так как языка-то я не знаю.

Месяца через три я уже сказал по-кошачьи. Малайский язык возможно изучить за шесть месяцев, а кошачий еще стремительнее. В нем всего четыреста-пятьсот слов, и, употребляя их так либо эдак, возможно сообщить что угодно. Само собой разумеется, многие понятия и мысли выразить столь скудным запасом слов нереально, но люди-кошки придумали на данный случай красивый метод – вовсе не сказать. наречий и Прилагательных мало, с существительными также небогато. К примеру, все, что связано с дурманным деревом, ограничивается следующими понятиями: громадное дурманное дерево, мелкое дурманное дерево, круглое дурманное дерево, узкое дурманное дерево, заморское дурманное дерево, громадное заморское дурманное дерево, не смотря на то, что в конечном итоге это совсем разные растения. Местоимения не весьма употребительны, потому что существительные предпочитают не заменять. Так время от времени говорят дети. Запомнишь пара существительных – и разъясняйся, а глаголы можешь высказывать жестами. Имеется у них и письменность: забавные значки, похожие на мелкие башенки либо пагоды, но их весьма тяжело изучить. Простые люди-кошки знают от силы два десятка таких значков.

Громадный Скорпион – так кликали моего нового приятеля – не забывал довольно много башенок а также умел слагать стихи. Поставишь в ряд пара прекрасных слов без всякой мысли – и получается кошачье стих: драгоценный лист, драгоценный цветок, драгоценная гора, драгоценная кошка, драгоценный пузо… Так звучало стих Громадного Скорпиона «Эмоции, появившиеся при чтении истории». У людей-кошек была собственная история и двадцатитысячелетняя цивилизация.

Обучась говорить, я осознал все. Громадный Скорпион был ответственной персоной в Кошачьем стране: большим помещиком и одновременно с этим политическим деятелем, военным и поэтом. Большим помещиком он считался вследствие того что обладал целой рощей дурманных деревьев. Дурманные листья являются самой изысканной пищей людей-кошек, а это, со своей стороны, тесно связано с историей дурманных листьев. Извлёкши для доказательства пара исторических скрижалей (вместо книг у людей-кошек употребляются каменные плиты длиной в два аршина и толщиной в полвершка, на каждой из которых вырезано десятка полтора сверхсложных знаков), он заявил, что пятьсот лет назад они еще кормились земледелием и дурманные листья завез в Кошачье страну какой-то чужестранец. Сперва их имели возможность имеется лишь влиятельные лица, а позже листьев стали ввозить больше и к ним пристрастились все. Не прошло и пятидесяти лет, как граждане, не употреблявшие их, стали исключением. Имеется дурманные листья весьма приятно и выгодно, по окончании них разыгрывается воображение, но руки и ноги перестают двигаться. Исходя из этого землепашцы скоро закинули собственную почву, а ремесленники собственные ремесла. Видя, что все предаются безделью, правительство издало указ, запрещающий имеется дурманные листья. Но в первоначальный же сутки по окончании запрета императрица от тоски дала императору три пощечины (Громадной Скорпион показал мне очередную историческую скрижаль), отчего император начал плакать горючими слезами. Исходя из этого к вечеру того же дня вышел новый указ: вычислять дурманные листья «национальной пищей». Громадный Скорпион заявил, что во всей кошачьей истории не было более славного и милосердного деяния.

По окончании возведения дурманных листьев в ранг национальной пищи кошачья цивилизация начала развиваться многократно стремительнее, чем прежде: дурманные листья отбили охоту к физическому труду, что разрешило сконцентрировать энергию на духовной деятельности. Особенно прогрессировали искусство и поэзия: за последние четыреста лет кошачьи поэты ввели в поэтический язык множество новых словосочетаний, не употреблявшихся за всю предшествующую двадцатитысячелетнюю историю, к примеру, такое, как «драгоценный пузо».

Но это не означает, очевидно, что в обществе не появлялись узнаваемые разногласия. Триста лет назад дурманные листья выращивались везде, но чем больше люди ели их, тем ленивее становились. В итоге некому кроме того начало сажать дурманные деревья. В этот самый момент внезапно произошло грандиозное наводнение (Громадной Скорпион мало побледнел, в то время, когда сообщил мне это: выясняется, люди-кошки больше всего на свете опасаются воды). Наводнение унесло множество дурманных деревьев. Без чего-нибудь другого обитатели еще имели возможность обойтись, но без дурманных листьев они не могли предаваться лени и праздности, исходя из этого везде начался разбой. Судебных дел стало так много, что правительство издало еще один в высшей степени добрый указ: не считать кражу дурманных листьев правонарушением. Последние триста лет были периодом разбоя, но это совсем хорошо, поскольку разбой говорит о свободе личности, а свобода всегда была высшим идеалом людей-кошек. (Примечание. Слово «свобода» в кошачьем языке не сходится по собственному значению с подобным китайским словом. Люди-кошки именуют свободой принуждение над вторыми, отказ от совместной деятельности, произвол… Из этого разобщенными выясняются не только женщины и мужчины, но и все люди. Вольный человек не разрешает окружающим касаться его. Встретившись, люди-кошки высказывают почтение друг другу не рукопожатием либо поцелуем, а отворачиваясь друг от друга.)

– Тогда отчего же вы сажаете деревья? – задал вопрос я. На верном кошачьем языке эту фразу следовало сказать так: развернуть голову налево (свидетельствует «тогда»), ткнуть пальцем в собеседника («вы»), два раза сверкнуть белками глаз («из-за чего») и два раза повторить слово «дерево» (в первом случае оно выступает в роли глагола). Слово «продолжаете» опускается за ненадобностью.

Что почитать из китайской литературы?


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: