Здесь начинается книга кентерберийских рассказов

Джеффри Чосер

Кентерберийские рассказы

Неспециализированный пролог

Тут начинается книга Кентерберийских рассказов

В то время, когда Апрель обильными дождями

Разрыхлил почву, взрытую ростками,

И, мартовскую жажду утоля,

От корня до зеленого стебля

Набухли жилки той весенней силой,

Что в каждой роще почки распустила,

А солнце юное в собственном пути

Целый Овна символ успело обойти, [1]

И, ни на миг в ночи не засыпая,

Без умолку звенели птичьи своры,

Так сердце им встревожил зов весны, ?

Тогда со всех финишей родной страны

Паломников многочисленных вереницы

Мощам заморским опять поклониться

Стремились истово; но многих влек

Фома Бекет, [2]святой, что им помог

В беде иль исцелил болезнь древний,

Сам смерть приняв, как мученик безвинный.

Произошло мне в ту пору завернуть

В харчевню «Табард» [3], в Соуерке, собственный путь

Свершая в Кентербери по обету;

Тут ненароком повстречал я эту

Компанию. Их двадцать девять было.

Цель неспециализированная в пути соединила

Их дружбою; они – пример всем нам ?

Шли поклониться праведным мощам.

Конюшен, помещений в «Табарде» много,

И ни при каких обстоятельствах в нем тесно не бывало.

Чуть плотный ужин отошел,

Как я уже со многими отыскал

Привычных неспециализированных либо подружился

И путь их поделить уговорился.

И вот, покуда скромный мой рассказ

Еще не утомил глаз и ушей,

Мне думается, что было бы уместно

Вам поведать все то, что мне известно

О спутниках моих: каков их вид,

И звание, и чем кто известен

Иль из-за чего в забвенье пребывает;

Мой список пускай Рыцарь открывает.

Тот рыцарь был хороший человек. [4]

С того времени как в первоначальный он ушел набег,

Не посрамил он рыцарского рода;

Обожал он честь, учтивость и свободу;

Усердный был и ревностный подчинённый.

И редко кто в стольких краях бывал.

Крещеные а также басурмане

Признали доблести его во брани.

Он с королем Александрию брал, [5]

На орденских пирах он восседал

Вверху стола, был гостем в замках прусских,

Ходил он на Литву, ходил на русских,

А мало кто – тому свидетель всевышний ?

Из рыцарей тем похвалиться имел возможность.

Им в Андалузии забран Алжезир [6]

И от неверных огражден Алжир.

Был под Лайасом он и Саталией

И помогал сражаться с Бельмарией. [7]

Неоднократно выдерживал невзгоды он и горе

При тяжёлых высадках в Великом море, [8]

Он был в пятнадцати громадных битвах;

В сердца язычников вгоняя в ужас,

Он в Тремиссене трижды выходил

С неверным биться, – трижды победил.

Он помогал сирийским христианам

Давать отпор насильникам?османам,

И заслужил везде почесть он.

Не смотря на то, что был знатен, все ж он был умен,

А в обхожденье мягок, как женщина;

И во всю жизнь (тут имеется чему дивиться)

Он бранью уст собственных не осквернял ?

Как истый рыцарь, скромность выполнял.

А что сообщить мне об его костюме?

Был конь оптимален, но сам он не наряден;

Потерт кольчугой был его камзол,

Пробит, залатан, в пятнах целый подол.

Он, возвратясь из дальнего похода,

В тот же час к мощам отправился со всем народом.

С собой везде сына брал папа.

Сквайр [9]был радостный, влюбчивый юнец

Лет двадцати, кудрявый и румяный.

Хоть молод был, он видел раны и смерть:

Высок и строен, ловок, крепок, смел,

Он уж неоднократно ходил в чужой предел;

Во Фландрии, Артуа и Пикардии [10]

Он, не обращая внимания на годы юные,

Оруженосцем был и в том месте сражался,

Чем милостей любимой получал.

Стараньями искусных женских рук

Костюм его расшит был, как будто бы луг,

И целый искрился дивными цветами,

Эмблемами, заморскими животными.

Целый сутки играл на флейте он и пел,

Изрядно песни складывать умел,

Умел просматривать он, рисовать, писать,

На копьях биться, умело танцевать.

Он ярок, свеж был, как листок весенний.

Был в талию камзол, и по колени

Висели рукава. [11]Скакал он смело

И гарцевал, красуясь, то и дело.

Всю ночь, томясь, он не смыкал очей

И меньше дремал, чем в мае соловей.

Он был приятным, вежливым соседом:

Отцу жаркое резал за обедом.

Не забрал с собою рыцарь лишних слуг,

Как и в походах, ехал он сам?приятель.

С ним Йомен был [12], – в кафтане с капюшоном;

За кушаком, как и костюм, зеленым

Торчала связка долгих, острых стрел,

Чьи перья йомен сохранять умел ?

И слушалась стрела проворных рук.

С ним был его громадный могучий лук, [13]

Отполированный, как словно бы новый.

Был йомен кряжистый, бритоголовый,

Студеным ветром, солнцем опален,

Лесной охоты ведал он закон.

Наручень пышный стягивал запястье,

А на дорогу из военной снасти

Был щит и меч и на боку кинжал;

На шее еле серебром мерцал,

Зеленой перевязью скрыт от взгляда,

Истертый лик святого Христофора. [14]

Висел на перевязи турий рог ?

Был лесником, должно быть, тот стрелок.

Была меж ними кроме этого Аббатиса ?

Страж знатных послушниц и директриса. [15]

Смягчала хлад монашеского чина

Ухмылкой робкою мать Эглантина.

В ее устах ужаснейшая хула

Звучала так: «Клянусь святым Элуа». [16]

И, вслушиваясь в беседу соседний,

Все напевала в шнобель она обедню;

И по?французски сказала медлено, [17]

Как учат в Стратфорде, а не забавным

Парижским торопливым говорком.

Она держалась чинно за столом:

Не поперхнется крепкою наливкой,

Чуть окуная пальчики в подливку, [18]

Не оботрет их о рукав иль ворот.

Ни пятнышка около ее прибора.

Она так довольно часто обтирала губки,

Что жира не было следов на кубке.

С преимуществом черед собственный выжидала,

Без жадности кусочек выбирала.

Сидеть с ней рядом было всем приятно ?

Так вежлива была и без того опрятна.

Усвоив манеры и нрав придворных,

Она и в этом не теряла меры

И возбуждать стремилась уваженье,

Оказывая безнравственным снисхожденье.

Была так жалостлива, сердобольна,

Опасалась кроме того мышке сделать больно

И за лесных зверей молила небо.

Кормила мясом, хлебом и молоком

Собственных любимых мелких собачек.

И все нет?нет – игуменья начнёт плакать:

Тот песик околел, того прибили ?

Не все псов игуменьи обожали.

Искусно сплоенное покрывало

Большой, чистый лоб ей облегало.

Точеный шнобель, приветливые губки

И в рамке красном маленькие зубки,

Глаза прозрачны, серы, как стекло, ?

Все взгляд в ней радовало и влекло.

Был хорошо скроен плащ ее маленький,

А на руке коралловые четки

Расцвечивал зеленый малахит.

На фермуаре золотой был щит

С короной над громадной буквой «А»,

С девизом: «Amor vincit omnia». [19]

Была черница с нею для услуги

И трое Капелланов; на досуге

Они вели с Монахом серьёзным спор.

Монах был монастырский ревизор.

Наездник страстный, он обожал охоту

И богомолье – лишь не работу.

И хоть таких монахов и корят,

Но отличный был бы он аббат:

Его конюшню вся округа знала,

Его уздечка пряжками бренчала,

Как колокольчики часовни той,

Доход с которой тратил он, как собственный.

Он не дал бы и ломаной полушки

За судьбу без дам, без псарни, без пирушки.

Радостный нравом, он терпеть не мог

Монашеский томительный острог,

Устав Бенедикта и Маврикия [20]

И всякие прескрипты и эдикты.

А в действительности, поскольку монах?то прав,

И устарел жёсткий этот устав:

Охоту запрещает он к чему?то

И поучает нас не в меру сильно:

Монах без кельи – рыба без воды.

А я большой не вижу в том беды.

В итоге монах – не рак?отшельник,

Что на пояснице несет собственную молельню.

Он устрицы не позволит за целый тот бред,

Что проповедует приор.

Для чего корпеть средь книг иль в огороде,

Для чего тощать наперекор природе?

Труды, посты, лишения, молитвы ?

На что они, коль имеется битвы и любовь?

Пускай Августин печется о спасенье,

А братии покинет прегрешенья.

Был отечественный монах лихой боец, охотник.

Держал борзых на псарне он две много:

Без травли псовой нет в жизни смысла.

Он лебедя обожал с подливкой кислой. [21]

Был лучшей белкой плащ его подбит.

Богато вышит и превосходно сшит.

Застежку он, как подобает франтам,

Украсил золотым «амурным бантом». [22]

Зеркальным шаром лоснилась тонзура,

Свисали щеки, и его фигура

Вся оплыла; проворные глаза

Запухли, и текла из них слеза.

Около его раскормленного тела

Испарина, что облако, висела.

Ему питал зависть к и сам аббат ?

Так представителен был отечественный прелат.

И сам лицом упитанный, румяный,

И сапожки из лучшего сафьяна,

И конь гнедой, артачливый на вид.

С ним рядом ехал прыткий Кармелит. [23]

Брат сборщик был он [24]– серьёзная особа.

Такою лестью вкрадчивою кто бы

Из братьи столько в кружку имел возможность добыть?

Он многим девушкам успел пробить

В замужество путь, приданым одаря;

Крепчайшим был столпом монастыря.

Дружил с франклинами [25]он по округе,

Втирался то в нахлебники, то в други

Ко многим из градских почтенных жен;

Был правом отпущенья наделен

Не меньшим, сказал он, чем священник ?

Так как папой скреплено то отпущенье.

С приятностью монах исповедал,

С радостью прегрешенья отпускал.

Епитимья его была легка,

Коль не скупилась безбожника рука.

Так как щедрые на церковь приношенья ?

Символ, что замолены все прегрешенья,

И, покаянные подарки приняв,

Поклялся б он, что безбожник чист и прав.

«Иные, дескать, не выдавят слезы

И не вынудят каяться язык,

Хотя бы сердцем тайно изнывали

И прегрешений скверну сознавали.

Так, чтобы избегнуть поста и плача,

Давай щедрее – и душа чиста».

Он в капюшоне для собственных подружек

Хранил булавок пачки, ниток, кружев.

Был влюбчив, говорлив и беззаботен.

Умел он петь и побренчать на роте.

Никто не пел тех песен веселей.

Был телом пухл он, лилии белей.

А но, был силач, драчун изрядный,

Обожал пиров церемониал нарядный.

Трактирщиков радостных и служанок

И разбитных, дебелых содержанок.

Копаться с различной вшивой беднотою?

Того они ни капельки не стоят:

Заботы большое количество, а доходов мало,

И норову монаха не пристало

Водиться с бедняками и нищими,

А не с торговцами да с богачами.

Коль человек мог быть ему нужен,

Он был услужлив, нежен и любезен,

На откуп отпущения он брал,

К стадам своим вторых не подпускал.

Хоть за патент платил в казну много,

Но сборами затраты покрывал он.

Так сладко пел он «In principio» [26]

Вдове разутой, что рука ее

Последнюю полушку отдавала,

Не смотря на то, что б она с семьею недоедала.

Он, как щенок, около нее резвился:

Таковой, да собственного бы не добился!

В судах любви с радостью он делал выводы,

И решения суда брат этот выносил

Так, как будто бы был он некоторый кардинал.

Он рясою собственной щеголял ?

Не вытертой монашеской ряднины,

А лучшего сукна, и пелерина

Около жестка, как колокол, торчала.

Чуть шепелявил он, дабы звучала

Обращение британская слаще для ушей.

Он пел под арфу, как будто бы соловей,

Прищурившись умильно, и лучи

Из глаз его искрились, что в ночи

Морозной звезды. Звался он Губертом.

Торговец с ним ехал, подбоченясь фертом,

Напялив большое количество пестрого хороша.

Носил он шапку фландрского бобра

И сапоги с наборным ремешком

Да бороду. Он толковал о том,

Как приобретать, как сберегать доходы.

Он потребовал, чтобы охранялись воды [27]

В пути из Миддлбурга в Оруэлл. [28]

Он курс экю высчитывать умел

И знатно на размене наживался

И богател, в противном случае и разорялся,

Но ото всех долги собственные скрывал.

С радостью деньги в рост торговец давал, [29]

Но так искусно вел собственные расчеты,

Что пользовался ото всех почетом.

Не знаю, право, как его кличут.

Рассказ Юриста — Кентерберийские рассказы — Джеффри Чосер


Также читать:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями: